В реальности я поплёлся за ней, как кот плетётся за мышью, потому если перед тобой симпатичная женщина с грудью четвёртого номера, которая намекает, что не против, то любопытство берёт верх и все голоса здравого смысла умолкают.
Мы пришли в Наташину комнату, которая была напротив Цилиной и чуть левее, и закрылись в ней. Наташа выключила маленький свет, разделась, и присев на кровать, протянула ко мне руки.
Я тоже разделся и шагнул к ней. Грудь её оказалась даже больше, чем я предполагал. Этакие упругие мячи для регби. Я ласкал их, тискал и лизал, как это могут делать лишь дети, которым сунули в руки нечто ранее ими никогда не виданное. Потом мы сделали то, что делают в таких случаях взрослые люди.
И вдруг после этого я почувствовал, как мною овладевает страшное разочарование, которое накатывает на меня просто огромными волнами. Я и сам не понимал, откуда это взялось! Ведь вот же передо мной обнажённая женщина, или почти обнажённая, юбку не сняла, раскрытая и готовая для любви и ласки. Так почему я не схожу с ума от счастья?
Мы попытались сделать это снова, но второй раз у меня, к моему стыду, ничего не получилось. Я её не хотел! Мой добрый друг, бодрый обычно даже по ночам, вдруг поник и за что больше не хотел ничем заниматься. Мне стало ужасно стыдно, а потом ещё и скучно.
Наташа, поняв, что я иссяк, села, опершись спиной на спинку кровати и прикрывшись простыней.
– Что дальше? – Спросила она.
– Не знаю. – Пожал я плечами, сгорая от стыда. И зачем -то добавил:
– Завтра репетиция. Утром.
Так я непрозрачно намекнул, что мне пора идти.
– А-а, ясно, – разочарованно протянула она. – Ну, давай, пока. Завтра увидимся.
– Да. – Быстро кивнул я и начал одеваться.
Одевшись, я вышел на улицу. Лишь тут, глубоко вдохнув свежего лесного воздуха, я понял, какую глупость совершил. Я шёл домой, как пьяный, так меня ослабила эта близость, на которую я вовсе не рассчитывал, шёл, опираясь на деревья, останавливаясь чуть ли не через каждый шаг и повторяя про себя, что же я натворил? Идиот! Ведь я берёг себя для Цили! Мой внутренний голос ведь говорил мне: не надо! А я его не послушался! Почему? Да кто ж его знает -почему! Что я за человек?
Утром за завтраком мы с Наташей снова встретились. На завтрак в этот день давали макароны с подливкой и вареной колбасой, мою любимую еду. Но кусок мне не лез в горло. Вид прежде аппетитных розовых колбасных кружочков, вызывал почему –то отвращение, напоминая вчерашней ночи. Увидев, что Наташа смотрит на меня, я стал нарочито бодро ковыряться в тарелке.
Пришёл на завтрак Вилли. Толик, Паша и Авангард пока ещё спали. Увидев Наташу, Вилли поздоровался с ней. Она ответила ему приветствием в той милой манере, которая очень мне нравилась. Я даже подумал на миг: посмотри, какая она хорошенькая, чего ты взъелся на неё? Но почти тут же у меня это настроение прошло.
Взяв себе пустые подносы, Наташа и Вилли вдвоём пошли к раздаче. Некоторое время они стояли спиной ко мне, о чём-то общаясь между собой. Когда Наташа, поставив еду на поднос, обернулась, я, предвидя, что она захочет сесть ко мне, но, зная, что она не сделает это без разрешения, опустил пониже к тарелке голову, сделав вид, что занят едой.
Когда я поднял глаза, то увидел, что она села за другой стол, где обычно сидела с подругами. Вместе с ней сел Вилли. «Ну, и отлично», подумал я.
Несколько раз, когда я поднимал от тарелки глаза, я видел, как Наташа, полуобернувшись, косится в сторону выхода, но на самом деле, смотрит на меня. Однако я каждый раз делал вид, что не замечаю этого её взгляда.
Поев, они вместе с Вилли встали и пошли к выходу. Когда она проходила мимо меня, я опустил голову пониже, чтобы не заговаривать с ней и не встречаться глазами. Про себя я называл себя подлецом. И негодяем. И тряпкой. Мне казалось, что я довольно долго так просидел с опущенной головой, поэтому очень удивился, когда подняв голову, увидел перед собой Наташу, которая, улыбнувшись, сказала:
– Доброе утро! Приятно аппетита!
– Спасибо! – Каркнул я, едва не подавившись колбасой.
Засмеявшись, она прошла мимо, похлопав меня по плечу и обдав меня запахом фиалок.
Доев макароны, я отнёс на мойку тарелку и пошёл к выходу, думая, что Наташа с Вилли ушла. Но у лестницы с крыльца меня вдруг остановил её голос:
– Куда ты сейчас?
Повернув к ней голову, я увидел её, стоящую за дверью. Одетая в джинсовый костюм, она стояла, прислонившись спиной к ограждению, опираясь локтём на перила и курила. Голова её была чуть склонена набок, на губах у неё играла улыбка. Эта поза показалась мне чересчур искусственной и киношной. На это намекала и ромашка в петлице джинсовой куртки, которую Наташи сорвала лишь недавно. Потому в столовой её ещё не было.
– Н-на репетицию. – Заикнувшись вдруг, ответил я. – Я же говорил тебе…вчера.
Не думал я, что снова встречу её сейчас:
– Так я пойду? – Подняв руку, сделал я пару шагов пальчиками на уровне глаз. – Надо ещё партию выучить.
– Ну-ну, -сказала она.
Я пожал плечами, снова собираясь уйти и сделав даже шаг вниз по лестнице. Но этот шаг, сделанный не к ней, а от неё, заставил её сказать:
– Трус!
– Почему? – Покраснев до корней волос, я повернулся к ней, остановившись.
– Да потому.
– Извини, если у меня с тобой как -то не так…– начал бормотать я и не закончив, запнулся.
Она, вдруг посмотрела на меня с усмешкой, затем резко отвернула голову и начал смотреть куда -то в другую сторону. Мне нужно было что -то ей сказать. Но я не знал что.
– А ты что собираешься делать? – Выдавил я из себя, как ни в чём не бывало.
– Да вот, хотим с Вилли поехать в город, – ответила она, – мы уже договорились, а то у нас обоих сигареты кончились.
Я хотел спросить: погоди, а как же репетиция? Ведь Вилли должен играть. Но промолчал.
Вышел из столовой Вилли, который задержался в туалете. Увидев меня, он сказал: вы сегодня вчетвером репетируете, ты, Толик, Паша и Авангард, я отпросился. Он посмотрел на Зою и улыбнулся:
– Пошли?
Зоя, глянув на часы, сказала:
– Побежали, а то не успеем. До электрички пятнадцать минут осталось.
Вилли подмигнул мне, и они побежали на станцию.
– Счастливого пути, – с явным облегчением крикнул я им вслед, почувствовав , как неискренне прозвучали мои слова.
Вилли бежал впереди, Наташа за ним. Но вдруг она остановилась, резко обернулась и, вытащив из петлицы вставленную туда ромашку, демонстративно оторвала ей головку, а потом бросила её разорванную на части в разные стороны. После этого она снова повернулась и побежала следом за Вилли.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ОПЬЯНЕНИЕ
Вечером того же дня вернулись из города Зоя с Цилей. Правда, их приезда я не застал. Я понял, что они приехали по разговору, который произошёл между Вилли и Толей, да ещё по тому, что Паша после репетиции направился не к своему домику, а к домику, где жили девушки.
По понятным причинам я не мог идти той же тропинкой, что и он, так как боялся нечаянно встретиться там с Наташей или, не дай бог с Цилей в её компании, поэтому пошёл другой дорогой, обходной, которая приводила к домику, где мы жили с Вилли и Толиком с другой стороны.
Идя этой обходной дорогой, я вдруг впервые заметил по отдельным жёлтым листьям на деревьях, что наступает уже осень. В наших широтах это происходит рано, иногда в самый разгар лета и для многих это явление, как ушат холодной воды: Что? И всё?! Во те пару месяцев, в которые грело солнышко – и было летом? Да, приятель, всё! Так что вспоминай, куда ты положил резиновые сапоги и тёплые валенки! Скоро начнётся!
Ещё не веря в то, что вижу, будто оценивая масштаб коварства природы, я обошёл кругом дерево и снова уставился на пяток листьев, которые начали уже желтеть по краям и в центре. Видно и впрямь начиналось другое время года. Мне стало грустно.
Если честно, осень я не люблю. Кроме того, это время года всегда напоминало мне о революции, которая когда –то произошла в России. Давным –давно моя бабушка сказал мне, что мы из графского рода. Во время революции, устроенной большевиками, мы потеряли всё – и имения, и землю, и дома. Теперь у нас ничего не было. В принципе мне-то было не особо горько это воспринимать. Ведь у меня никогда ничего не было. А вот моим предкам наверно реально трудно было всё это пережить. Я имею в виду весь этот кошмар отъёма и потерь. Ведь сначала у них было, а потом это отобрали. Я же с самого рождения был нищим. Так что мне легче.
Но осень я всё равно не люблю. Может потому, что сам характер этого времени года напоминает бунт. Листья валятся сверху словно прокламации, по –революционному ухают ели, воздух, словно объевшийся буржуй, отяжелев, ложится на деревья и начинает беспокойно ворочаться, идут по небу отряды грозовых туч. Комары, чувствуя скорый конец, принимаются кусаться больней. Стук дятла больше напоминает донос, чем оповещение.
Солнце вроде бы пока ещё греет, но пущенные им копья уже не долетают до цели, застревая в листве и не успевая поразить теплом. Дует, казалось бы, тёплый ещё ветер, но тебя вдруг ни с того ни с сего возьмёт и проберёт озноб! Деревья пока все в зелени. Но ты уже знаешь, что ещё немного и вся их листва пожелтеет, а затем будет сброшена.
Ну, а дальше –откроет свои чавкающие уста земля и оросятся вновь жирноватой водой окна, заставив тебя уставиться в них и наморщить лоб. Полезут в голову мысли: «кто я? Зачем живу?». И, приставив палец к виску, «застрелится», выбросив мусор, сосед в тапочках, услышав, как хлопнула от сквозняка, закрывшись на замок, его входная дверь.
К рёбрам батарей нарастёт мясо курток и кожа пиджаков, расколются дрова, затопчут доброе имя на стельках промокшие в ботинках ноги, соседи, не подумав, заложат голду,… К человеку на улице подойдут трое, чтобы убить его вопросом, целы ли у него нижние зубы, чтобы помочь им открыть бутылку портвейна.
Ринутся вдруг за кордон, предав родину, пернатые. А дальше жахнет как из пушки Аврора однажды зимним утром и начнётся такой голодомор, что устранить его сможет лишь теплая плоть одного единственного человека в мире – твоей пассии!
Идя по обходной тропинке и видя из –за листвы домик девушек с еловой бахромой на крыше, я думал, ах, как хорошо было бы сейчас увидеть Цилю! Но после случившегося ночью, это было невозможно. Поняв это, я едва не прокусил себе губу от отчаяния. Надо же было так вляпаться в историю с Наташей!
Мне вдруг отчаянно захотелось ринуться сквозь чащу к домику Цили, найти её, упасть перед ней на колени и сказать: Циля, прости! Я ошибся! С кем не бывает? Ради бога прости меня! Такого больше никогда не повторится! Сам не знаю, какой демон в меня вселился! Я буду верен тебе до конца жизни! Я буду любить тебя до последнего вздоха!
Но вместо этого я вздохнул, повернулся и направился к водохранилищу, вода которого так призывно блестела в лучах солнца. Напоённый зноем гудел луг. Воздух был чист и прозрачен. Аплодировал моему легкомыслию вяз, хлопая тёмно-жгучими, как зелёнка, перезрелыми листьями.
Стоя у воды, я думал: зачем я отрезал себе все пути к любви? Зачем? Вот так глупо, по собственной воле? Какой бес меня дёрнул пойти с Наташей? Что мне в ней понравилось? И как я должен теперь вести себя при встрече с Цилей? Ведь рано или поздно мы обязательно встретимся! Может подойти и сказать ей: кто бы не говорил тебе что -то обо мне, не верь этому! Нет, не так… А, может, при встрече просто равнодушно кивнуть ей и пойти дальше? Молчание убивает порой больше, чем целая очередь слов.
Да, лучше будет пройти мимо с гордой поднятой головой, будто мы никогда не были знакомы! А потом, убежав подальше в лес, упасть где –нибудь в зарослях, чтобы вой твоего отчаяния услышала лишь земля, проплакаться там и кусты бы в этот момент шептали над тобой: поделом тебе, дурачина, поделом!
У причала водохранилища служащие паковали водные лыжи и укладывали в ящики дорогой лыжный инвентарь. Со второго августа, по старой традиции уже редко осмелится зайти в воду. До самых холодов круги на воде будут выписывать теперь лишь насекомые. Из леса, будто из супермаркета отдыхающие тащили целые пакеты с грибами. Орал у кого –то из магнитофона Высоцкий, предлагая распить на троих Бермудский треугольник. Некий мужчина, встав у костра на колени, дул и дул на угли. Его жена, достав из ведра всё ещё живого окуня, живодёрскими глазами искала, обо что бы шмякнуть этого сопляка головой, чтобы он не дёргался!
Пока не достали ещё катера и лодки, но мостки для купания уже высохли. Единственным пловцом на воде оставался солнечный блин, чей гипнотический вид погружал твоё сознание в какое -то немое и сытое оцепенение. Стоял у воды и бросал в неё крошки хлеба какой- то малец, который, как многие, думал, что кормит рыб. В это же время стайка мальков под водой, которую привела к берегу на экскурсию их мама опытная плотва, слушала рассказ о том, как опасен для рыб их главный враг – человек с удочкой и хлебом.
Сезон завершался и, может поэтому, на душе было пусто и грустно. А вокруг словно шла весёлая ярмарка, где румяный здоровяк Август, выписав лету чек, забирал покупки для своей чахоточной жены -осени.
Бросив остатки хлеба рыбам, ушёл мальчик. Я уже тоже собрался идти к себе в домик, как вдруг наверху за косогором громко хлопнула входная дверь, а затем женский голос закричал: «да пошли вы обе!..».
Испытывая любопытство, я побежал на этот крик и, взлетев по дорожке на холмик, за которым начинался посёлок отдыхающих, увидел спину Наташи, которая с вещевой сумкой бежала, красиво гуляя бёдрами, в сторону железнодорожной станции. Подумав, что она может обернуться я, чтобы не быть ей замеченным, спрятался за дерево.
– От кого это ты прячешься? – Услышал я вдруг знакомый голос, произнёсший это с непередаваемой иронией.
Повернувшись, я увидел Зою, которая была одета в дутый оранжевый жилет, под которым с расстёгнутой наполовину молнией, виднелась синяя блузка с глубоким вырезом и кулон на цепочке. Одежда её эта делала очень соблазнительной. Её глаза, обведённые синим карандашом, вкупе с синью белков, задорно блестели. Пышно уложенные рыжие волосы светились в лучах уходящего солнца. Полноватые губы, с наполовину съеденной уже помадой будто говорили: хочешь, я и тебя съем, как эту помаду? Услышав моё:
– Что это у вас там случилось?
Она, тронув молнию и отведя глаза, объяснила, прикусив губу:
– Сесилька с Наташкой кое что не поделили. Выясняли тут отношения.
– Выяснили? – Спросил я, поёжившись от этого неуважительного "Сесилька".
– Ага. Наташка, видишь, вон психанула и уехала. Так что мы вдвоём остались.
– А где Циля? –Спросил я.
– Зачем она тебе? – Кокетливо спросила Зоя.
– Да так, хотел просто поздороваться, – сказал я.
– Поздороваться? – Насмешливо спросила она. – Конечно, так я и поверила! Ну, иди-иди, поздоровайся. Она дома, у себя в комнате. Только смотри, чтобы она тебе в голову чем –нибудь не запустила, а то у неё плохое настроение.
– Плохое? Почему? – Спросил я.
– Ну, как, была причина, – Зоя, усмехнувшись, посмотрела вслед ушедшей Наташи. – Пока нас не было, ходили тут некоторые, ко всем клинья подбивали.
Я не стал уточнять, кого она имела в виду, меня или Наташу, чтобы не совершить новую ошибку. А подумал, а, раз так, будь, что будет! Пойду и скажу Циле, что, да, было один раз с Наташей. Это непростительная ошибка. Этого не повторится никогда. Потому что я её не люблю. А тебя, Циля, любить буду вечно.
– Может, пойдём лучше в бильярдную? – Спросила Зоя, которая не отводила глаз от моего лица, пока я стоял и думал, словно пытаясь прочитать мои мысли. -Там ваши все собрались, поиграем.
– Да, да, хорошо, я сейчас, но только я всё же зайду, поздороваюсь, а то неудобно, – сказал я. – Потом тебя догоню.
Ах, как некрасиво было врать на голубом глазу! Я и не собирался потом идти ни в какую бильярдную. Лучше б я вернулся на берег, чтобы смотреть на рыб, если Циля даст мне отворот –поворот. Но так устроен человек, что он хочет быть обманутым! Я смотрел на неё так, будто нисколько не лукавлю, всё так и есть, сейчас только скажу «привет» Циле и побегу следом за ней.
Зоя, кивнув, сказала «хорошо», но всё же не уходила, а всё с тем же своим неповторимым прищуром синих глаз смотрела на меня, будто ожидая не совру ли я чего –нибудь ещё. Но я смотрел на неё своим самым честным и наивным взглядом, отработанным пока учился в школе специально для мамы на тот случай, когда получал двойку, и вскоре выиграл эту дуэль. В конце концов, постояв немного и покрутив мыском ноги туда -сюда, Зоя опустив глаза долу, произнесла доверчиво:
– Ну, ладно, иди, раз так. Буду ждать тебя в бильярдной, – и пошла по тропинке в сторону танцверанды.
Проводив Зою глазами, я направился к их домику. Зайдя на крыльцо, я оглянулся, почувствовав, что Зоя стоит и смотрит из -за деревьев. Это заставило меня всего неприятно сжаться внутри, будто я внезапно узнал про человека нечто неприятное. И с тех пор думал про Зою не иначе, как "шпионка".
Зоя давно уже ушла, а я всё стоял и мялся перед дверью, оттягивая миг, когда войти, и всё вытирал и вытирал ноги о коврик, вместо которого тут была обычная серая тряпка, какими моют пол. Крутя головой туда –сюда, я всё поправлял воротник рубашки и рассматривал её манжеты на предмет, чистые ли они или нет. Затем я разок всё же обернулся, что посмотреть, не подсматривает ли опять Зоя из –за дерева. Но нет, она ушла. Тогда, вздохнув, я, наконец, толкнул дверь и вошёл.
В маленькой прихожей горел свет. Кто -то не выключил лампу. У самого порога валялся кроссовок. Я машинально отодвинул его, прижав ногой к стене. За следующей дверью был уже знакомый мне длинный коридор. Неприязненно взглянув на комнату, где был накануне с Наташей, я перевёл взгляд на дверь Цили.
Она была слегка приоткрыта. Постояв в коридоре и прислушавшись, однако, ничего не услышав, я приоткрыл дверь шире и осторожно заглянул в комнату. Там царили сумерки, но какие –то колючие и из-за этого я почувствовал себя неуютно.
В этой мглистой тишине было что –то мистическое, причём настолько, что я поёжился. Казалось, что недавно здесь прошёл эзотерический шторм и теперь повсюду тут были остатки чьих –то духовных отправлений. Циля лежала на кровати, накрытая с головой одеялом.
Немного подождав, я повернулся и шагнул обратно к выходу, чтобы уйти, но подо мной вдруг скрипнула половица, и Циля, резко откинув с лица одеяло, громко спросила:
– Кто здесь?..
