– Не скажу что?
– Куда Славика ранили, – сказала Боброва.
«Славика», – мысленно повторил я.
Обратило на себя внимание не только само имя моего соседа по комнате, но и то, каким тоном оно было произнесено – ласково, с придыханием.
Отметил: «У Аверина появился клуб поклонниц. Правильно. За геройство положены награды. Сомневаюсь, что можно считать за награду назначение старостой группы. А вот восторженные взгляды девчонок – в самый раз для паренька его возраста».
– Не спрашивал у него, – сказал я. – Честное… комсомольское. Но если хочешь, поинтересуюсь. Потом. Когда приедем в колхоз.
В глазах Бобровой промелькнул испуг.
Девица отстранилась от меня, будто я испортил воздух. Прижалась плечом к оконному стеклу. В то пространство, что освободилось между нами, запросто поместился бы мой рюкзак. Боброва посмотрела на меня сверху вниз, одарила суровым взглядом. Я увидел, как напряглись ее мощные мышцы предплечий (руки этой девчонки больше, нежели те, что достались мне, напоминали мужские). Отметил и ее мускулистые бедра, обтянутые тонкой тканью трикотажных штанов. К ушам и скулам студентки прилила кровь.
– Да я… так, просто спросила! – сказала она. – Не нужно ему ничего говорить!
Я пожал плечами.
– Как скажешь.
И вдруг добавил:
– Советую тебе самой к нему подойти и расспросить его о ранах и о китайцах. Мужчинам нравится о таком рассказывать, хвастаться своими подвигами.
– Вот еще, – фыркнула Боброва. – Нашелся… советчик.
– Я тебе хороший совет даю, – сказал я. – Таким можно и воспользоваться. Это сейчас Славка свободный парень. А будет ли он свободным, когда вернемся из колхоза, это уже не факт. Смотри, уведут парня. Вон, как ему уже глазки строят. Герои – это штучный товар, на каждом углу не валяются и редко остаются бесхозными.
– Что ты болтаешь! – сказала девица.
Тут же спросила:
– Кто уведет? Олька Фролович, что ли? Эта рыжая и тощая?
Посмотрела на бодро ворковавшую с парнями студентку фотографа. Недоверчиво ухмыльнулась. Вцепилась в поручни на спинке переднего кресла, не постеснявшись отодвинуть голову сидевшего впереди нее паренька. Прислушалась к рассказу рыжей. Не знаю, что она услышала (до меня доносились лишь обрывки фраз), но Боброва нахмурилась. И взглянула на Фролович уже иначе: как на соперницу.
– Ей этот… второй понравился, – неуверенно сказала она. – Могильный. Заметно же. Вон как она на него зыркает.
Я не продолжил беседу с Бобровой. Потому что вдруг сообразил: видел лицо этой девчонки раньше. Как и лица Вячеслава Аверина и Павла Могильного. И понял, почему не сразу опознал в своем отражении Александра Усика.
Среди бумаг, что я видел в папке с надписью «Комсомолец», была одна фотография, большая (форматом восемнадцать на двадцать четыре), черно-белая, но неплохого качества, хоть и местами пожелтевшая. На ней Светлана Пимочкина стояла по соседству с тем самым Комсомольцем; едва ли не прижималась к нему плечом. Выглядела счастливой. Людмила Сергеевна тогда сказала, что других фотографий Александра Усика в альбоме покойной сестры не нашла. Только эту, сделанную на фоне новогодней елки.
Я прикрыл глаза, попытался воскресить в памяти все, что видел на том фото. Всех.
Пимочкина и Комсомолец стояли в самом центре снимка, создавалось впечатление, что они держались за руки. Улыбались. Казались примерно одного роста: должно быть, девчонка нацепила обувь с высокими каблуками. Платье Светланы украшала мишура и бумажный серпантин. Усик же словно только вернулся с улицы, где гонял с приятелями в футбол: не выглядел нарядным. Я сообразил: не сразу узнал его лицо из-за дурацкой шапки, отвлекавшей на себя внимание, буденовки.
«Буденовка», – мысленно повторил я. Суконный шлем со складывающимися бортами и большой звездой над козырьком, именно в таком был Комсомолец на фото. О цвете шлема и звезды на нем я мог только догадываться (благо видел подобные штуковины в старых фильмах). Головной убор Усика показался мне нелепым и странным еще при первом знакомстве с фотографией, совсем не подходящим для новогоднего костюма. Он сильно отвлекал внимание от лица парня, делая то незаметным при первом взгляде на фотографию.
А вот от лиц двух других парней, что стояли на снимке по правую руку от Комсомольца, внимание ничто не отвлекало. Напротив: их улыбки притягивали взгляд. Да и их одежда пусть и была в стиле ретро, но гармонировала и с елкой, и с нарядами девчонок. Не постеснялись парни и украсить себя серпантином. Додумались не нахлобучивать на голову странные шапки со звездами. Потому я и сумел сейчас воскресить их лица в памяти. Рядом с Усиком на том фото стояли Пашка Могильный и Славка Аверин.
«Ух ты ж, как интересно, – подумал я. – Получается, та Пашкина фраза: „Тебя ведь Олей зовут?”, прозвучала не впустую. Усик, Аверин и Могильный жили в одной комнате. До Нового года успели сдружиться – это понятно. Оказались на одной новогодней вечеринке. Кто-то из них замутил с Пимочкиной или Фролович. Уж не Комсомолец ли? Понятно, почему Ольги Фролович не было на фотографии: она фотографировала. А вот как оказалась на том снимке Боброва? Сумела все же охмурить Славку?»
Я покосился на свою соседку по автобусу. Темные волосы, короткая прическа, маленький нос – никаких отличий от той нахмуренной дамочки, что была на новогоднем фото рядом со Светланой Пимочкиной. Без сомнения, на то фото с Комсомольцем затесалась и Боброва. Три парня и две девицы под елкой… три девицы, если учитывать Олю-фотографа. Мысленно тут же вообразил три счастливые пары… Вот только на том фото студенты не казались влюбленными парочками (если только Усик и Пимочкина).
«Усик и Пимочкина мутили любовь? – подумал я. – Не на попытке ли форсировать события парень схлопотал аморалку? Светке не понравилось? Или… он решил развивать отношения, но не с ней?»
Я снова взглянул на Боброву. Заурядная мордашка. Да и фигура… средняя, но слишком уж мощная. Не сумел представить ее и тщедушного Сашу Усика идущими по улице, держась за руки (или в нынешние времена не принято держаться на людях за руки?). Комичная получилась бы картина. С ее мускулатурой она Комсомольца и на руках смогла бы носить, особенно не напрягаясь.
Ухмыльнулся.
Скорее уж я видел рядом с Бобровой не Комсомольца, а героя битвы на Даманском Славку. Тем более что девица уже мысленно застолбила для себя место рядом с ним. И, судя по ее серьезному взгляду, за это место она поборется. Если преодолеет стеснительность. Хотя… успех бы я ей не гарантировал, потому что на том новогоднем фото она и Аверин не казались влюбленной парочкой.
Мои размышления прервал громкий крик усатого доцента.
Он не только разогнал мои мысли, но и заставил замолчать первокурсников.
– Так… студенты, занимаем места! Больше никого не ждем!
Доцент кивнул водителю. Уселся на сиденье, где раньше стояла большая сумка. Рядом с той самой приглянувшейся мне студенткой, обладательницей заплетенных в косу светлых волос, Нежиной. Пригладил усики, положил на колени тетрадь со списком студентов. Помахал рукой – отогнал от себя клубы табачного дыма (водитель пыхтел папиросами без перерыва).
Шумно закрылась дверь автобуса.
– Отправляемся! – скомандовал доцент.
* * *
Автобус поехал – дребезжа, подпрыгивая и раскачиваясь: настоящее чудо техники. Затрудняюсь вспомнить, когда в прошлый раз имел удовольствие прокатиться на подобном шумном транспорте. Пол под моими ногами завибрировал. Запах выхлопных газов в салоне усилился. Но ненадолго: через приоткрытые форточки хлынул свежий воздух, лишь слегка пахнувший табачным дымом. Разговоры в салоне продолжились – из-за дребезжания они стали на порядок громче. Снова забренчала гитара, то и дело раздавался девичий смех.
Я отвлекся от раздумий, с интересом смотрел за окно на знакомую и в то же время почти неузнаваемую улицу. Проспект Ленина – главная улица Зареченска. И невероятно длинная. Потому что сам город… в девяностые он был протяженностью в тридцать пять километров – тонкой кишкой тянулся от шахты к шахте. В советские времена в Зареченске работали семнадцать шахт (рядом с каждой – свой микрорайон). В девяностые – только тринадцать. Когда я интересовался этим вопросом в две тысячи семнадцатом году, рабочими оставались девять.
Поначалу я просто тешил любопытство: уж очень странной казалась проплывавшая за стеклом картина. Сверял увиденные за окном картинки со своими воспоминаниями, как в тех рисунках, где следовало находить отличия. Вот серый фасад с большой вывеской «КНИГИ». Заглядывал в этот магазин, будучи студентом. Помню витавший там между стеллажей запах типографской краски, длинные ряды стеллажей с книгами и строгую продавщицу, напоминавшую библиотекаря. Расстроился, когда тот магазин закрылся.
Ярких красок на проспекте стало меньше. Исчезли броские рекламные стенды вдоль дороги. Над домами не светились большие буквы иностранных брендов. Лишь пару раз мне попадались выцветшие плакаты, прославлявшие Ленина, СССР и КПСС, что вернуло меня к догадкам о том, я угодил в осень тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Я стал посматривать за окно уже не бесцельно – искал подтверждения любой из трех своих версий: сну, перемещению во времени, попаданию в другой мир.
Отметил пустынность проспекта и слабое движение транспорта. Обилие ретроавтомобилей. Причем совсем ретро: «Победы», «Москвичи»… Не увидел ни единого детища АвтоВАЗа, что совсем уж было странным для Зареченска с его возрастным населением. Помню, сколько стареньких «Жигулей» ржавели во дворах под бдительным присмотром хозяев-пенсионеров. Или же… сейчас те возрастные жители, что составляли в девяностых большинство избирателей, только-только начинали свой трудовой путь?
Я с удивлением замечал рядом с домами таксофонные будки. В детстве застал их на городских улицах, вот только все больше они тогда встречались с разбитыми окнами, с обрезанными трубками и загаженным полом. Те таксофоны, что попадались мне на глаза теперь, выглядели вполне целыми и, судя по суете людей рядом с ними (в семь утра!), вполне рабочими. С недоумением увидел у стены красного кирпичного здания, рядом с автобусной остановкой, автоматы для продажи газировки. Разглядел в них стаканы! Даже брови вскинул от удивления.
Так и не понял, был ли этот проспект Ленина плодом воображения моего спящего мозга. Но точно не заметил на нем следов неведомого и непонятного. Лишь видел знакомую по детским воспоминаниям и старым фильмам реальность: спешащих по делам советских граждан (разных, но чем-то неуловимым все же похожих друг на друга), старинные машины, дворников с большущими метлами. Незамысловатые надписи на вывесках магазинов, ателье и парикмахерских. Не приметил полицейских (милицейских?) патрулей.
Картинка за окном вдруг изменилась. Авто-бус резко свернул на светофоре на улицу Коммунаров, проехал через жиденькие ряды неказистых пятиэтажек, быстро добрался до разношерстных частных домов – мы словно заехали в деревню. В этом и была отличительная черта Зареченска. При полумиллионном населении во многих своих частях он состоял из четырех-шести параллельных улиц, обрамленных территорией частного сектора, за которой почти сразу же начиналась степь, некогда бывшая колхозными полями.
Вот только в этой реальности колхозные поля рядом с Зареченском еще не заросли сорной травой, хотя по большей части уже пустовали, пашней привлекали к себе стаи птиц, в основном ворон и воробьев. Я не сообразил, что росло летом на ближайшем к городу вспаханном поле. Засмотрелся на убегавшую вдаль проселочную дорогу.
«Нам повезло, что вчера не было дождя», – промелькнула в голове мысль.
Между полями я не заметил ни клочка асфальта, ни даже утрамбованного щебня – лишь две извилистые колеи.
Не помню, чтобы бывал именно в этих местах раньше, уж очень сильно походили одна на другую картины местности за пределами Зареченска. Раньше вокруг города мне виделась лишь степь, ездили через нее с приятелями на рыбалку (к прудам в безлюдных деревнях). Теперь же дикая степь сменилась полями, что не слишком изменило картину: сплошное однообразие вокруг. Поля разделялись тонкими полупрозрачными лесополосами. Отличались друг от друга лишь видом растущих там сельхоз-культур.
Картошка с кукурузой меня сейчас не интересовали. Похожие насаждения могли быть и в прошлом, и в будущем; и в параллельной вселенной, и во сне. Отсутствие дорог лишь говорило о том, в какой именно стране я находился: то наша отличительная черта – была, есть и будет, как мне казалось. Какое-то время я смотрел сквозь запыленное окно на сельские пейзажи. Потом сомкнул плотнее челюсти, чтобы не щелкать зубами, прикрыл глаза. Надеялся, что сумею породить гениальные умозаключения. Но сам не заметил, как задремал.
Глава 3
– Эй, просыпайся!
Я почувствовал толчок в бок. Разомкнул веки, увидел перед собой тонкую загорелую шею и покрытый короткими русыми волосами затылок. Не сразу сообразил, что за картину узрел. Громко зевнул. Огляделся. Не без удивления понял, что нахожусь в салоне автобуса вместе с шумной ватагой студентов. И моего роста снова не хватает, чтобы смотреть поверх головы сидевшего передо мной парня. Взглянул на свои руки – маленькие, почти детские. Тот странный сон продолжился.
Сообразил: автобус сбавил ход, покачивался, словно не ехал, а подкрадывался. Я выглянул в окно. Пейзаж не изменился. Все те же поля и жиденькая лесополоса. Солнце светило уже не в лобовое стекло – слепило меня со стороны, где сидела хмурая соседка. Не помню, когда мы свернули и когда солнце успело подняться так высоко. Мне почудилось, что кто-то перемотал время: утро резко сменилось днем.
«Неужели я так долго спал? Получается, я спал во сне? Такое вообще бывает?»
– Эй, просыпайся, – повторила Боброва. – Сказали: мы почти приехали.
– Куда?
– В колхоз, куда же еще.
Студентка одарила меня презрительным взглядом. И тут же отвернула лицо к окну, будто испугалась, что я продолжу спрашивать глупости. Но к ней новые вопросы в моей голове не появились. Хотя я все же отметил: «Давно меня так не называли». Если ко мне вообще когда-то так обращались: «Эй». «Теперь понятен мой статус среди однокурсниц, – подумал я. – Не „Димочка” и даже не „Славик” – всего лишь „Эй”. Чувствую, на кокетливые взгляды девчонок мне рассчитывать пока не стоит».
* * *
Из автобуса нас высадили в поле, около небольшого кирпичного строения с покатой крышей, покрытой серой черепицей. В колхозах мне раньше бывать не доводилось, но одинокое здание среди полей даже вместе с прижимавшимися к ней мелкими деревянными постройками выглядело уж очень скромно для «колхоза имени Ильича». Нам объяснили, что в этом домике обычно обитала бригада трактористов, что обрабатывала окрестные поля. Здесь колхозники питались, отдыхали – в сезон. Теперь на неделю уступили свое жилище нам.
Колхозники провели беседу с усатым доцентом и с нашим старостой. Мы в это время, подобно стаду овец, толпились на месте высадки (автобус уехал, едва из салона выбрались студенты). Лишь сейчас я с удивлением отметил, что девчонок в нашей группе немало, почти половина состава. Удивился: что позабыли они на «открытых горных работах»? Когда я учился в Зареченском горном институте девяностых, в моей группе было только пять студенток, диплом после пятого курса защитили две.
Колхозники укатили. Поспешно, будто боялись: мы станем их просить вернуть нас в город. Но пока среди студентов не звучали жалобы и мольбы вернуть их домой, к маме. Напротив, среди первокурсников царило веселье. Поднятая машиной колхозников пыль медленно оседала на сухую, изрезанную трещинами землю. Я проводил автомобиль взглядом и в хвосте длинной процессии направился к унылым строениям. Видел, что над крышей дома струился дымок, понадеялся, что нас не погонят на поле голодными.
Доцент со старостой устроили экскурсию по новому жилищу уже для нас. Показали две похожие на казармы комнаты (заставленные двухъярусными деревянными кроватями): «девочки направо, мальчики налево». Сообщили, где колодец, где дрова для печи, доцент пообещал расписать очередность дежурств по дому. Славка Аверин ткнул пальцем в сторону расположенных на улице «удобств». Повел нас в столовую. Сказал, что обед нам колхозники приготовили, а вот ужин придется готовить самим.
* * *
После простенького, но сытного обеда студенты отправились делить койки в спальнях. Мне досталась кровать на нижнем ярусе, ближе к дальней от входа стене. Ее для меня застолбил Пашка Могильный. Его кровать находилась в ряду после моей, под койкой Славки Аверина. Похоже, бывшие дембеля, поселившиеся вместе со мной в комнате общежития, решили взять надо мной шефство. Я этому противиться не стал: пока не разобрался, где очутился (сон или нет?), пребывал в легкой прострации.
Выдалась, наконец, минута, чтобы заглянуть в рюкзак. Видел, что студенты переодевались для полевых работ. Решил последовать их примеру, потому что догадывался: те брюки, что были на мне сейчас, вполне могли оказаться парадными. Резиновых сапог среди своих вещей не обнаружил, единственной сменной обувью оказались серьезно потрепанные кеды. Еще увидел в рюкзаке кучку до дыр застиранного нижнего белья, синие текстильные штаны с вытянутыми коленками… и буденовку.
Достал суконный шлем из рюкзака, повертел его в руках. Не новый головной убор с потертыми краями и попахивавший нафталином. Ткань и звезда над козырьком выгорели, словно буденовка редко лежала на дне сумки или чемодана, а уже немало повидала на своем веку. Вспомнилась та новогодняя фотография, где присутствовал Комсомолец. Та ли это буденовка, я определить не смог. Похожа. Такая же нелепая. От мысли, что головной убор мне на поле не помешает, отмахнулся, вернул суконный шлем на дно рюкзака.
* * *
Радовало, что в колхозном доме не оказалось зеркал: я не видел себя со стороны. Но уже то, как усмехались при виде меня одногруппники, намекало, что мой прикид не годится для столичного показа мод. Хотя я мог бы то же самое сказать и об окружавших меня студентах. Ни один из них не явился для уборки урожая в наряде от Версаче или в найковском спортивном костюме. А вытянутые коленки присутствовали не только на моих штанах. Славка Аверин протянул мне сложенную из газеты шляпу, точно такая же красовалась и на его голове.
– Так…
Голоса собравшихся на площадке около колодца студентов смолкли. Доцент, сменивший отутюженные брюки на штаны от спортивного костюма, указал рукой на меня. Сощурился, будто о чем-то задумался. Пощелкал пальцем. В новом наряде он выглядел еще моложе. Если бы не усы, казался бы первокурсником. Доцент, как мне показалось, и сам это понимал: удерживал на лице напускную маску строгости и высокомерия (чтобы выглядеть начальственно), пытался выставить себя в лучшем свете.
– Усик, – подсказал Пашка Могильный.
Он стоял справа от меня.
– Да, Усик, – сказал доцент. – Что это у тебя на ногах?
– Кеды, – ответил я.
Нацепил на голову пилотку из газеты «Труд».
– В этом ты собираешься работать? – спросил усатый начальник.
Он пригладил усики – прикрыл рукой усмешку.
Улыбнулись и стоявшие рядом с ним девчонки.
– В этом я собираюсь хорошо работать, – подтвердил я.
Старался, чтобы мой голос звучал браво.
– Ты вообще понимаешь, куда приехал? – спросил доцент. – Здесь не городской парк, мальчик. Где твои резиновые сапоги… студент?
Все студенты посмотрели на мои ноги – на кеды.
Мне вдруг вспомнился мультфильм «Каникулы в Простоквашино», где Шарик купил кеды вместо валенок. Представил, как выглядел сейчас в глазах окружающих. «Шарик, ты балбес», – мысленно повторил я слова Матроскина. Но балбесом себя не почувствовал.
И смущенным тоже: не без штанов же стоял перед строем ранимых девиц. Да и в том случае тоже… Взглянул на свою далеко не новую обувь. «Не угробить бы в этом колхозе кеды», – подумал я. Уже узнал: стипендию мне выплатят только в октябре. Если не проснусь раньше.
– В магазине, – сказал я. – Дожидаются моей первой стипухи.
Скулы доцента налились краской, отчего мужчина еще больше помолодел: теперь казался ровесником того же Аверина.
– Это ты так шутишь? – спросил он.
Подпер кулаками бока. Маленькими кулаками, такими же, какие теперь были у моего нового тела. Заметил, что стоявшая рядом с ним девица прикусила губу, чтобы не улыбнуться.
– Он детдомовский, – раздался позади меня возмущенный девичий голос (Пимочкина?).
После этой фразы у доцента запылали еще и уши. Обида в его глазах сменилась смущением. Усатый начальник скользнул растерянным взглядом по лицам студентов, откашлялся. Мне даже почудилось, что он чего-то испугался. Неужто посчитал, что я могу ночью перегрызть ему горло? Или что пожалуюсь на притеснения с его стороны в обком комсомола?
Доцент взглянул на мои кеды, вздохнул. Снова посмотрел на меня – виновато, точно нашкодивший щенок, а не строгий руководитель.
– Так… – сказал он. – Оденешь пока мои… студент. Размер тебе подойдет: я покрупнее тебя… буду. Поработаешь в моих сапогах. Это лучше, чем в кедах. Я не пойду сегодня с вами на поле: займусь распределением дежурств – дело важное и небыстрое. А завтра… Завтра мы что-нибудь придумаем.
Доцент кивнул головой, словно в подтверждение своих слов. Посмотрел мне за спину, будто пожелал удостовериться, что поступил правильно.
Его поступок, должно быть, одобрили: доцент улыбнулся, перевел дыхание. Я обернулся – наткнулся на суровый взгляд комсорга Светланы Пимочкиной. Невольно представил ее в кожаной куртке, с наганом у пояса. Улыбнулся. Маска комсомольского вожака дрогнула – Пимочкина в немом вопросе приподняла бровь, как не раз делала в автобусе.
– Так… инцидент исчерпан, – сообщил доцент. – Теперь все в порядке очереди получают орудия труда и дружно следуют за старостой. Не забывайте об осторожности при работе с инструментом. И не снимайте головные уборы – опомниться не успеете, как получите солнечный удар. Надеюсь, мне никому не придется напоминать, что мы сюда приехали не развлекаться, а работать?
Усатый начальник нахмурил брови.
