Ну, естественно, поиграешь. Куда ты денешься, если уже клюнул на крючок. Мужское эго никогда не прощает динамо, а уж такое раздутое, как у него...
Я слишком давно собираю на Артемия информацию, так что изучила засранца вдоль и поперёк.
Вырос в приюте. Родителей нет. Еле закончил среднюю школу, неоднократно её меняя, так как его вытуривали оттуда за хулиганство и постоянные разборки. И с учениками, и с учителями. После девятого закончил шарагу, после чего каким-то чудом поступил сюда на бюджет. Правда в прошлом году и отсюда едва не вылетел за прогулы, но он дал кому-то в деканате на лапу, поэтому теперь не запаривается.
Что любопытно, Артемий Спиридонов — наглядный пример человека, у кого сроду ничего не было, однако который при этом умудрился выкарабкаться и вполне себе неплохо устроиться по жизни.
— Так в том и прелесть, — усмехаюсь, едва сдерживаясь от соблазна пригладить его небрежно встопорщенный тёмный вихр на голове, несколько коротких прядей которых упали на упрямый лоб. Расчёска? Не, не слышали. — Никаких правил нет.
— Это мне нравится. Такое я люблю, — склонив голову, с прищуром внимательно разглядывает тот меня. — А вот когда меня опрокидывают... не очень. За это обычно наказывают, знаешь?
— Умоляю, только не розги. Я очень нежная.
— Какая жалость. А я вот, наоборот, люблю пожёстче. И как нам быть?
— М-м... Поискать себе партнёра по интересам? Могу дать визитку одного БДСМ-клуба. Уверена, тебе там обязательно найдут местечко среди доминантов.
— Даю угадаю: освободившееся после тебя? А чего ушла? Попёрли за садистские наклонности? — парирует собеседник. — Кукла, налицо проблема. У моей тачки помят зад, так что требую сатисфакции. И твой зад вполне сгодится в качестве компенсации.
В смысле, он имеет в виду, чтоб прям... туда? Э, не! Так не пойдёт.
— Прости, но мой зад мне дорог как память, так что я пас, — вылавливаю под его рукой жвачку, раскрываю фантик и кладу пластину на язык.
Всё проделывается нарочито медленно, без разрыва зрительного контакта и в строго выверенных пропорциях, где только слепой не распознает эротического подтекста.
Тяжёлая мужская челюсть с ямочкой на подбородке подрагивает, растягивая тонкие губы в ухмылке.
Оценил.
— Будешь? — вскидываю зажатый между двух пальцев фантик, и тут же театрально спохватываюсь. — А, извиняюсь, последняя. Увы.
Молчит. Молчит, ухмыляется и смотрит.
Мне кажется, будь мы сейчас наедине, а не в переполненном кабинете, уже начала бы срываться одежда, потому что искрит в нашем радиусе нехило.
— Молодые люди, — подобно огнетушителю, остужает накалившуюся обстановку сухой строгий тон вошедшей преподши по отечественной истории двадцатого века. Которую та, судя по возрасту, самолично застала. — Лекция уже началась. Займите места. Миловаться будете после.
— Слышал, милый? Миловаться будем после, — насмешливо подмигиваю Артемию. — Так что кыш отсюда.
М-м...
Нет. Я, конечно, особого послушания от него не ждала, но и того, что Спиридонов, схватив меня за затылок и притянет к себе, залепляя мой рот грубым поцелуем, тоже не ожидала.
Грубым и глубоким.
Тем, что позволяет щедро обмениваться слюнями, заставляя губы пульсировать от излишней напористости.
Воу, воу, воу! Полегче, ковбой.
— Молодые люди!!!
А, да, точно. Мы тут не одни.
Правда Артемия это мало заботит. Он заканчивает лишь тогда, когда сам считает нужным, благосклонно разжимая хватку и выпуская меня на свободу.
— Не расслабляйся. Скоро продолжим, — отстраняясь, подмигивает он, и, жуя мою подлейшим образом отжатую жвачку, с царским видом сваливает из аудитории, класть хотев на летящие в его спину возмущения сердитой старушки.
***
Где пропуск? Где пропуск, мать твою?!
Нет. Найти хоть что-то даже в рюкзаке размером с косметичку — это за гранью реального! Особенно после шмона, который устроил Спиридонов.
А-а! Ну нет и всё тут! Чтоб тебя!
Отчаявшись, забиваю на всё. Чёрт с ним. Попробую договориться с комендой, правда я в нашем студгородке живу-то всего ничего, но вдруг обычный студенческий и виноватые бровки домиком прокатят.
Выныриваю из ламбы, ставя её на сигналку, и чешу в обход типовой хрущёвской многоэтажки к закрытой на забор территории. Поставить тачку внутри, заручившись согласием — отдельное приключение. Для этого надо сперва выгнуться в такой асане, что позвонки и хребет скажут «гудбай», так что проще просто приткнуться у жилых подъездов.
— Эй, кукла, ничего не потеряла? — окликают меня ехидно.
Торможу на тротуаре, «тыканьем» ставя музыку в беспроводном наушнике на паузу и вопросительно оборачиваясь на голос. Показалось — не показалось?
Не показалось.
Да это же наш плохиш собственной персоной! Сидит на капоте своего джипа, модными дранными коленками на джинсах светит. Весь в чёрном, тачка чёрная — если бы не тлеющий уголёк сигареты, ещё и не заметишь его в это время суток, потому что освещение в данном районе оставляет желать лучшего. Один фонарь на полкилометра.
Не тороплюсь подходить, быстренько слепляя в голове внеплановый план-капкан.
Удивлена ли я подобному нежданному визиту?
Да. Но, в целом, довольна.
Мне нравится его азартность. Так будет проще.
Приблизительно прикинув в уме дальнейшие действия, наконец, неспеша подхожу к Спиридонову: манерно виляя бёдрами и цокая каблуками.
Ха! При приближении замечаю у него знакомую пластиковую карточку. А вот и мой пропуск. Нашёлся.
— Клептоманим потихоньку?
— Не представляю, как это у меня оказалось, — театрально изгибается мужская бровь, пробитая старым шрамом. — Твоё, да?
— Моё. Но если тебе нужнее, то, конечно, оставь.
— Да, не. Мне чужого не надо. Забирай, — Артемий небрежно протягивает мне карточку, кивая на убогое пятиэтажное здание. — Гоняешь на такой тачке и живёшь в общаге? Вот уж не думал.
— Люблю острые ощущения.
— Острые ощущения — это когда с утра обнаруживаешь тараканов в постели?
— Знаешь не понаслышке?
— Естественно. Тоже там жил пару лет.
Знаю.
— Жил, но уже... нет?
— Не а.
— Что так?
— Неполадили с местным начальством.
Да. И это я тоже знаю.
— И где же ты теперь обитаешь?
— О, это чумовое место, где не существует правил. Могу показать.
Это его трейлер-то, где за рекордные сроки была уложена на лопатки добрая половина женской части универа, чумовое место? Скорее уж чумное. И очень надеюсь, что не сифилисное.
— Обещаю, что непременно подумаю, но мы отклонились от курса, — напоминаю. — Ты ведь меня дожидаешься с определённой целью? Только не говори, что соскучился. Пощади! Моя психика не готова к сопливой романтике.
Губы Артемия искривляются в токсичной ухмылке.
— Обойдёмся без романтики. Я ведь тебя предупредил, что мы не закончили.
Да уж, предупредил. И отжал мою жвачку, ирод! Ничего святого у человека.
В любом случае, пора преступать к следующей фазе плана. Привлечь внимание я привлекла. Теперь пора направить его, в общем-то, весьма тривиальные мысли в нужное мне русло.
— Слушай, давай расставим все точки? Я помяла тебе машину, да? Претензия в этом? Так я заплачу, хоть это и ты олень, который не смотрит в заднее зеркало.
— Как интересно ты всё вывернула. Но мы ведь оба знаем, что ты въехала в меня нарочно.
Какая самоуверенность!
Приближаюсь ближе, сокращая расстояние до минимума, однако этого недостаточно. Ещё и кокетливо приманиваю его пальцем, заставляя склониться так близко, чтобы в полной мере почувствовать исходящее от мужской кожи терпкое тепло, щекочущее рецепторы.
— Докажи, — горячо выдыхаю в лицо Спиридонову.
Ага, завёлся. В демонических зрачках, буквально пожирающих мои губы, вспыхивает дьявольское пламя. То самое, что грозит сжечь к чертям собачьим всё, до чего способно дотянуться. Сжечь ярко, эффектно и со вкусом.
— Нахер доказывать, — глухо рыкает он. — Я просто тебя трахну, и будем квиты.
Ух, сколько же в нём экспрессии, сколько огня! И да, не станем отрицать, это завораживает. Огонь всегда завораживает, вот только после пожара, как водится, остаётся пепелище. А кому это надо?
Правильно. Точно не мне. Поэтому, как у любой запасливой девочки, у меня на этот случай заготовлен огнетушитель.
— Нет, милый. Трахну тебя я. Но исключительно тогда, когда сама посчитаю нужным. Смирись с этим, — притянув его за ворот выглядывающей из-под кожанки футболки, нарочито медленно оставляю отпечаток перламутрового блеска для губ аккурат между поблёскивающей серьгой-колечком и заходящим на шею тату. Целую и отступаю на шаг. — Спокойной ночи, яхонтовый. Приходи, когда сможешь предложить мне что-то куда существенней, нежели второсортный перепихон. Чмоки-чмоки! — отвешиваю на прощание, красиво сваливая в закат.
— Белинская, ты — сука, — прилетает мне в спину.
— Знаю, — не оборачиваясь, салютую возвращённым пропуском, направляясь к закрытой металлической калитке. — И тебе это нравится.
***
Спиридонов верно подметил: студенческий городок, как его тут громко величают, на деле является банальной общагой, расположившейся в бывшей питерской коммуналке. Причём нуждающейся в капитальном ремонте.
Внутри обычные комнатушки: в угловые комнаты вселяют по три человека, в обычные — по двое. Из удобств — санузел на пятерых, задрипанная кухня на несколько жилых блоков и одноместные доисторические койки с казёнными постельными принадлежностями. Которые я побрезговала брать, купив свои.
Не могу сказать, что такие условия — предел мечтаний. Даже общежитие в Калифорнии рядом с этой советской развалиной кажется теперь настоящим дворцом, но чтобы сепарироваться от Бориса, с которым у нас достаточно натянутые отношения, сгодится.
К тому же, на этот раз соседка попалась мне вроде как адекватная. Мирная, спокойная. Слегка заучка. По ночам не лунатит, не храпит и святой водой меня не окропляет, пока я сплю. В отличие от предыдущей придурковатой католички.
О, и никто не гудит под одеялом вибратором, что тоже немаловажно! А то всё та же католичка оказалась с эпичным прибабахом и имела какие-то свои, крайне смутные понятия о целомудренности.
В общем, новая сожительница — настоящее провинциальное золото: тихое и закомплексованное. Так я думала ровно до вечера пятницы, пока не застукала её с болтающимися на коленках трусами и согнувшуюся в позе рака.
Это кто её так старательно натягивает на себя? По спине не узнаю...
О, Спиридонов! Вот же здрасти.
— Клёвые булки, — не могу не заметить, кивая на подкаченные мужские ягодицы, прекрасно просматривающиеся благодаря спущенным джинсам. — Вы не отвлекайтесь, — прикрываю дверь, проходя на свою часть комнаты, однако не забываю тормознуть на середине, вспомнив о вежливости. — Я же вам не помешаю? Ванная занята, а топтаться в коридоре мне, если честно, лень.
— Не переживай, — продолжая как ни в чём не бывало вдалбливаться в соседку, глухо отзывается Артемий. — Мы уже почти закончили.
— Ну и славно, — падаю на кровать, поправляя на талии широкий пояс любимой бордовой юбки в крупную клетку. Поправила, смахнула с высоких чёрных гольф ниточку, прислушалась. — Она там хоть жива? Уж больно притихла.
— Не знаю, — равнодушно отзывается Спиридонов. — Проверь.
Послушно изгибаюсь, придерживаясь за изголовье и вглядываясь в соседку, уткнувшуюся мордой в подушку. Уже не стонущую, а сипящую.
Охрипла, бедняжка.
— Маш, ты там как? — тишина. Ну, почти. Не считая шлепков соприкасающихся тел, сбитого дыхания Артемия и жалобного девичьего скуления, потому что тот себя вообще не сдерживает. Таранит, будто насмерть забить хочет. — Говорит, нормально.
— Вот и прекрасно, — несколько последних рывков и довольный альфа-самец получает свой заветный кусок торта. В смысле, кончает.
— Да ты эгоист. А ей помочь с оргазмом? — аж обидно за подружку.
Которая, впрочем, возмущаться не торопится. Слишком в шоке от происходящего. Поспешно накидывает на себя плед и, забившись в угол, таращится на нас как на больных.
Эй, а я-то тут причём? Пусть себе претензии предъявляет. Что она хотела получить от такого, как Спиридонов? Нежности и ласки? Романтики? Серьёзно?
— Сама разберётся, — стягивая презерватив с, стоит отдать должное — тут он не обманул, весьма внушительного дружка, Артемий удовлетворённо натягивает штаны обратно. — Это я так, время убить. Вообще, к тебе пришёл, а ты где-то шаришься.
