Альбицци скрипнул зубами, но спорить не посмел. Злобно зыркнув на Лоренцо, он вскочил в седло и ускакал прочь.
– Ну а ты, Лоренцо, не держи зла, – мессер Фолько похлопал юношу по плечу. – Заканчивай портрет Беатриче, да смотри, без вольностей! А там посмотрим… Может, и еще какую работу тебе найдем.
С этими словами он подхватил дочь, помог ей сесть на коня позади себя, и кавалькада двинулась прочь. Лоренцо остался один посреди темной улицы – ошарашенный, сбитый с толку, полный противоречивых чувств.
Только сейчас он ощутил, что дрожит – то ли от пережитого страха, то ли от непонятного предвкушения. Слова мессера Фолько, его благосклонность будоражили ум. Неужели это шанс? Неужели любовь и талант откроют ему, безвестному юнцу, двери богатейшего дома во Флоренции?
«О Беатриче, – подумал он, прижимая руки к груди. – Клянусь, я буду достоин вас! И достоин милостей вашего отца. Я напишу ваш лик так, что сама Богоматерь позавидует! Вы увидите…»
С этой клятвой, с новым огнем в очах, Лоренцо зашагал домой, не замечая ничего вокруг. Даже уханье сыча в ночи и шорохи в темных подворотнях не могли пронять его сейчас. Все мысли юноши были о грядущем триумфе, о покорении новых вершин мастерства. И о ней – прекрасной Донне Беатриче, чей лик он сохранит для вечности.
Лоренцо поднялся по скрипучим ступеням в свою каморку под самой крышей и зажег свечу. В ее неверном свете скромное жилище показалось ему почти роскошным – ведь сегодня удача улыбнулась ему!
Юноша торопливо сбросил плащ и камзол, умылся из кувшина. Затем, все еще не в силах унять возбуждение, принялся мерить шагами комнату. Стены ее были увешаны рисунками и эскизами – плодами его трудов и дум. Все они казались сейчас такими незрелыми, такими несовершенными!
«Я должен достичь большего, – шептал он, вороша кипу бумаг на столе. – Большего – ради нее, ради искусства! Ради всего высокого и прекрасного, что только есть в этом мире».
За окном плыла бархатная флорентийская ночь. Звезды мерцали над черепичными крышами, из садов доносился аромат цветов. Но Лоренцо не замечал ничего. Он сел за стол, взял кусок угля и начал рисовать – яростно, самозабвенно, словно в трансе.
На листе появлялись смутные контуры, обретая четкость и глубину. Лицо Беатриче – в профиль, анфас, в легком развороте. Ее глаза – лучистые, манящие, полные непостижимой тайны. Ее губы – трепетные, нежные, зовущие. Волосы, струящиеся по плечам тяжелой золотой волной…
Лоренцо рисовал до самого рассвета, без устали, не ощущая хода времени. Казалось, рука его движется сама, ведомая некой высшей волей. И когда первые солнечные лучи окрасили розовым черепицу за окном, он отложил уголь и окинул взглядом плоды своих ночных трудов.
Дыхание его прервалось. Десятки листов были покрыты удивительными, прекрасными рисунками – словно не человеком, но ангелом созданными. Бесчисленные лики Беатриче глядели на него со стола – и в каждом сияла искра божественного совершенства.
«Я смог, – потрясенно выдохнул Лоренцо. – Смог передать хотя бы часть ее красоты, ее неземного очарования! О, маэстро Джотто будет мной гордиться. Я покажу ему… А потом сама Беатриче увидит, какой любовью, каким восторгом исполнена моя душа!»
С этими мыслями он рухнул на жесткое ложе и забылся коротким, но сладким сном. И снилась ему встреча с Беатриче – в саду, залитом солнцем. Она была в белоснежных одеждах, с венком из роз на златых кудрях. Улыбалась, протягивала к нему руки…
– Лоренцо! Лоренцо, проснись!
Юноша вздрогнул и открыл глаза. В дверь каморки неистово барабанили, и взволнованный голос звал его по имени. Это был Бартоло – мальчик-подмастерье из боттеги Джотто.
– Что, что случилось? – Лоренцо вскочил, похолодев от дурного предчувствия. Босиком кинулся к двери, рывком распахнул ее. – Говори!
Бартоло, бледный и встрепанный, замер на пороге. Губы его дрожали, глаза были полны слез.
– Маэстро… Маэстро Джотто! – выдохнул он. – Он болен… Страшно болен! Никто не знает, что с ним. Бьется в жару, бредит. Лекарь говорит – это… это…
Мальчик всхлипнул, не в силах произнести страшное слово. Но Лоренцо и так понял. Сердце его рухнуло в бездну.
– Чума, – одними губами прошептал он. – О господи. Чума пришла во Флоренцию.
На негнущихся ногах он метнулся обратно в каморку. Трясущимися руками натянул камзол, схватил плащ. В голове стучала одна только мысль – скорее, скорее к Джотто! Он не может умереть, не сейчас. Только не сейчас, когда ученик его был так близок к цели!
– Идем, – бросил он застывшему Бартоло. – Идем немедленно. Маэстро нуждается в нас.
И они побежали – через весь просыпающийся город, мимо зевак и торговцев, мимо чумных доktorов в своих зловещих масках. Туда, где в мастерской на виа делла Скала угасал великий Джотто – и вместе с ним, казалось, сама душа Флоренции…
Глава 2. Черная Смерть
Солнце едва поднялось над куполом Санта Мария дель Фьоре, а длинные тени домов уже расчертили мостовую. В обычный час улицы были бы запружены народом, гомонящим на все лады – монахами, спешащими к заутрене, зеленщиками, выкатывающими тележки, шумными кумушками с корзинами.
Но нынче Флоренция словно вымерла. Редкие смельчаки перебегали из дома в дом, бросая опасливые взгляды по сторонам. Даже птицы молчали, и лишь горькая полынная горечь разлита была в неподвижном воздухе.
Лоренцо и Бартоло неслись сквозь этот застывший, недобрый мир, чувствуя, как леденеет кровь. Зловещие слухи, что текли вчера по городу, обрели плоть. Чума! Бич божий, погубивший уже пол-Европы! Значит, правдой были рассказы о черных кораблях, приплывших из Кафы, о крысах-разносчиках, о страшных карбункулах, чернеющих на теле обреченных.
«Неужели и Джотто сразила Черная Смерть? – в смятении думал Лоренцо, перепрыгивая через лужи. – Он ведь так берегся, окуривал мастерскую можжевеловыми ветками! Или мор не щадит никого – ни бедных, ни богатых, ни гениев?»
На виа делла Скала их встретила толпа перепуганных учеников и подмастерьев. Многие рыдали, иные громко молились. У дверей боттеги дежурил одетый в черное лекарь – его костяной клюв, набитый целебными травами, наводил ужас одним своим видом.
– Пропустите! – крикнул Лоренцо, расталкивая сгрудившихся людей. – Я должен видеть маэстро!
Толпа расступилась, и он вбежал по узкой лестнице, ведомый страхом и любовью. Влетел в знакомую дверь, пахнувшую краской и деревом. И замер, схваченный за горло ледяной рукой.
Посреди мастерской, среди незаконченных полотен и эскизов лежал Джотто – могучий, жизнелюбивый Джотто. Лежал на узкой монашеской койке, укрытый до подбородка одеялом. Лицо его пожелтело, черты заострились, а в глазах плясали безумные огоньки.
– Лоренцо… – просипел он, силясь приподняться. – Это ты, мальчик мой?
– Я, маэстро! – юноша кинулся к ложу, упал на колени. – Я здесь, с вами! Молю вас, не умирайте! Без вас я пропаду… мы все пропадем!
Джотто искривил губы в слабом подобии улыбки. Пожелтевшая рука с набухшими венами легла на склоненную голову ученика.
– Глупый… Разве я властен над смертью? Теперь я в руках Господа, и, видно, пробил мой час. Но ты, Лоренцо… Тебе еще жить. Жить и творить!
– Какое творить! – отчаянно вскричал юноша. – Какой смысл, если вы покинете нас? Кто поведет меня, направит мою руку и сердце? Я слаб, я ничтожен без вас!
– Не кощунствуй! – неожиданно твердо произнес Джотто. В помутившихся глазах вспыхнул знакомый огонь. – Ты – мое лучшее творение, Лоренцо. Плод моего духа, моя надежда. Я верю в тебя… Ты обязан выжить. Выжить – и прославить наше искусство.
Он закашлялся, изо рта потекла темная кровь. Лоренцо в ужасе вскрикнул, схватил учителя за плечи. Но тот с неожиданной силой вцепился в его руку.
– Слушай… Слушай меня, глупый мальчишка! Я не все тебе передал, не все тайны открыл. Но в тебе есть главное – искра божия, священный огонь. Так пронеси же его через годы! Твори… Дерзай… Люби!
Последнее слово Джотто выдохнул с мукой и нежностью. По его лицу прошла судорога, взгляд остекленел. Кисть руки, державшая Лоренцо, разжалась и упала на одеяло.
– Маэстро! Маэстро! – истошно закричал юноша, тряся учителя за плечи. Но тот уже не дышал. Великий Джотто, титан Проторенессанса, гений живописи – умер на руках потрясенного ученика.
Лоренцо завыл раненым зверем, припав к остывающей груди. Боль и отчаяние разрывали его, мир померк, утратил смысл. Как жить дальше? Как творить – без этих рук, направлявших его, без этого сердца, делившегося с ним пламенем?
Он не помнил, как добрался до дома, как рухнул на постель, разразившись рыданиями. День сменился ночью, а Лоренцо все лежал, сжавшись в комок, мечтая об одном – умереть вслед за учителем.
Но на вторые сутки явился Бартоло, весь заплаканный, и принялся трясти его за плечо:
– Вставай, Лоренцо! Одумайся! Или ты не слышал последний наказ маэстро? Ты должен жить, должен творить! Сам Джотто благословил тебя!
Юноша поднял измученное лицо. В красных от слез глазах зажглась безумная решимость:
– Да, ты прав! Я не смею предаваться слабости. Учитель верил в меня… Я обязан оправдать его надежды. Даже если сама чума станет мне поперек дороги!
Он вскочил, зашагал по комнате, лихорадочно размышляя:
– Нужно действовать, Бартоло! Собирать учеников, подмастерьев. Кто-то должен продолжить дело Джотто, сохранить боттегу. Иначе искусство во Флоренции зачахнет, погибнет вместе с людьми.
– Но как? – испуганно пролепетал мальчик. – Город охвачен ужасом, многие бегут прочь. Да и кто станет слушать нас – безвестных юнцов?
– Станут! – глаза Лоренцо сверкнули лихорадочным блеском. – Я заставлю их слушать! Пойду к самому Синьору, к Совету…
Он принялся в спешке одеваться, что-то бормоча себе под нос. Бартоло испуганно взирал на него, чуя неладное.
– А как же Беатриче? – вдруг вспомнил подмастерье. – Ты же собирался закончить ее портрет! И мессер Портинари обещал тебе покровительство…
Лоренцо осекся, застыл на полпути. Лицо его исказила мука.
– Беатриче… О господи, я и забыл о ней! Как я могу думать о любви, когда город в опасности? Когда искусство гибнет? Нет, сейчас не время…
Он зажмурился, мотнул головой, отгоняя видение златовласой красавицы. Сердце кровью обливалось, но разум подсказывал – есть дела поважнее. Сейчас он нужен Флоренции, нужен боттеге. Личное должно подождать.
– Прости меня, любовь моя, – прошептал Лоренцо, прижимая руку к груди. – Я вернусь к тебе, клянусь. Но сперва я должен исполнить свой долг. Долг художника и гражданина.
Он решительно затянул пояс, набросил плащ. Глаза его горели мрачным огнем. Бартоло смотрел на него с испугом и восхищением.
– Идем, малыш, – бросил Лоренцо, шагая к двери. – Прочь страхи и сомнения. Когда город в беде – все средства хороши. Мы должны действовать, и будь что будет!
Он решительно вышел на улицу, Бартоло засеменил следом. Флоренция встретила их зловещей тишиной и запахом гари. Небо заволокло тучами, где-то вдали глухо громыхнуло. Но Лоренцо, казалось, не замечал этих недобрых знамений. Уверенно, твердым шагом он направился к ратуше – туда, где заседал Синьор со своим советом.
«Я убежу их, – думал он, стискивая кулаки. – Я добьюсь своего, чего бы мне это ни стоило! Боттега Джотто должна жить. Искусство должно выстоять. А там, глядишь, и чуму одолеем. И тогда, Беатриче, я приду за тобой… Я стану достойным твоей руки!»
С этими мыслями он вошел под мрачные своды Палаццо Веккьо. Путь его отныне лежал не к любви – но к славе. И молодой художник готов был вступить на него, осененный последним напутствием великого Джотто…
Глава 3. В кругу посвященных
Зала Большого Совета поражала воображение. Высокие мраморные колонны подпирали расписной потолок, в стрельчатых окнах искрились витражи. За овальным столом чинно восседали члены Синьории – цвет флорентийской знати. Облаченные в парчовые одежды, в берретах и токах, они смотрели на вошедшего Лоренцо с нескрываемым изумлением.
Еще бы! Не каждый день безвестный юнец, ученик художника, врывается в святая святых городской власти! Стражники у дверей схватились было за алебарды, но Приор – сухонький старик с пронзительными черными глазами – остановил их повелительным жестом.
– Кто ты, дерзкий отрок? – вопросил он, сдвинув кустистые брови. – Как смеешь нарушать наш совет в столь тяжкий для республики час?
Лоренцо выступил вперед. Сердце его колотилось от волнения и решимости. Он склонился в почтительном, но твердом поклоне:
– Ваша светлость! Почтенные синьоры! Имя мое Лоренцо ди Пьеро, я скромный ученик великого Джотто. Явился к вам не дерзости ради, но по зову души и долга.
Приор прищурился. В зале пронесся удивленный ропот. Кто-то вполголоса обронил: «Никак, тот самый, кому маэстро доверил писать Беатриче Портинари?» Лоренцо вспыхнул, но виду не подал.
– Говори же, – нетерпеливо бросил Приор. – Только покороче. Сам видишь, недосуг нам для бесед. Город охвачен страшным поветрием, люди мрут как мухи. Тут не до живописцев.
– В том-то и дело, ваша милость! – горячо воскликнул Лоренцо. – Я пришел говорить об искусстве. О будущем нашей славной школы, основанной Джотто. Ибо эта школа – краса и гордость Флоренции, ее душа и сердце!
Советники зашушукались. Кто-то усмехнулся: «Во дает, юнец! Города чумой изводят, а он о фресках толкует!» Но Приор жестом призвал всех к молчанию. Взгляд его стал пытлив и внимателен:
– Допустим. Но причем тут Синьория? Ты же знаешь, что Джотто, упокой Господи его душу, трудился не за деньги Коммуны. Его содержали богатые и знатные семьи – Барди, Перуцци… Портинари опять же. Вот к ним и обращайся.
Лоренцо шагнул вперед. Глаза его пылали почти безумным огнем.
– Ваша милость, но разве это только их дело? Разве искусство принадлежит лишь богачам? Нет, оно – достояние всего города, его украшение и слава! И если сейчас оно зачахнет, Флоренция потеряет больше, чем от чумы. Ибо мор губит тела, а утрата искусства убивает души!
По зале пробежал одобрительный гул. Многие советники закивали, в глазах вспыхнул интерес. Лоренцо говорил страстно, убежденно, и речь его находила отзвук в сердцах слушателей.
– Представьте, синьоры, – продолжал он, – что будет, если зараза отступит, а возрождать город станет некому? Кто распишет вновь стены церквей, чьи статуи украсят площади? Чем будет гордиться Флоренция, кроме могил и руин?
Голос юноши дрожал от напряжения. По лицу Приора пробежала тень, он задумчиво потер подбородок.
– Положим, ты прав, – медленно проговорил он. – Цех художников и впрямь – гордость наша. Но чем мы можем помочь? Казна пуста, граждане напуганы. Сейчас не до мецената.
– А я и не прошу денег! – звонко откликнулся Лоренцо. – Я прошу вашего дозволения и покровительства. Пусть Синьория передаст боттегу Джотто… мне! Я сберегу ее, я соберу учеников. Мы станем работать, не покладая рук. Напишем новые фрески, украсим алтари. Люди увидят, что жизнь продолжается. Это вдохнет в них надежду, поможет одолеть страх смерти!
Советники загалдели, зашумели. Кто-то вскочил с места, замахал руками:
– Да он в своем уме? Отдать школу безвестному юнцу? Где это видано?
Но тут встал пожилой, представительный мужчина с орлиным профилем. То был Строцци, глава старинного и могущественного семейства.
– А ведь он дело говорит, – веско произнес он, обводя взглядом притихших коллег. – Искусство нельзя бросать на произвол. Иначе мы уподобимся варварам. Этот юноша пусть мал годами, но велик духом. Я читаю в его глазах решимость и искру таланта.
– Верно! – подхватили другие. – Кому же и принять наследие Джотто, как не лучшему из учеников!
– А он талантлив, я слыхал! Сам Портинари к нему благоволит…
– Дерзновенный малый! Видать, далеко пойдет…
Лоренцо слушал эти выкрики с бешено колотящимся сердцем. Неужто удалось? Неужто он, безродный простолюдин, сумел убедить благородных мужей? От волнения у него потемнело в глазах.
Наконец Приор поднял руку, призывая к тишине. Обвел собрание тяжелым взглядом, вздохнул.
– Что ж, – молвил он, – вижу, многие склонны внять твоим речам, юный Лоренцо. Признаться, и я впечатлен твоей страстью и даром убеждения. Быть посему. Синьория передает тебе ключи от боттеги и право собрать учеников. Но смотри – не подведи! Народ должен знать, что Флоренция жива. Что дух ее крепок, а таланты не иссякли.
– Благодарю, ваша милость! – просиял Лоренцо, падая на колени. – Клянусь, вы не пожалеете о своем решении. Я верну городу надежду и веру. Искусство расцветет с новой силой!
– Иди же, – милостиво кивнул Приор. – Да хранит тебя Господь. А ты храни наследие Джотто и будущее Флоренции.
Ошеломленный Лоренцо, пошатываясь, вышел из залы. Бартоло подхватил его под руку, тревожно заглядывая в лицо.
– Ну что, получилось? Они согласны?
– Да, малыш, – блаженно улыбнулся Лоренцо. – Теперь боттега наша. А вместе с ней – судьба флорентийской живописи. О, маэстро Джотто! Я оправдаю вашу веру. Я понесу ваш огонь сквозь мрак и смерть!
Он сжал кулаки, глаза его лихорадочно сверкали. Впервые после кончины учителя Лоренцо чувствовал цель и смысл. Теперь у него было великое дело – и он собирался посвятить ему всего себя.
В этот миг он не думал ни о чем другом – ни о Чуме, ни даже о Беатриче. Все это отступило, померкло пред грандиозностью замысла. Школа Джотто, живопись Флоренции – вот что занимало его ум и сердце.
