– Вы достаточно спите ночью? – он скептически осмотрел мое лицо и всего на мгновение его взгляд скользнул ниже, туда, где были расстегнуты пуговицы ночной рубашки, которую я планировала сменить.
Я охнула и постаралась прикрыть руками грудь.
– Я провожу и проверю продолжает ли «тьма» караулить вас за углом вашей спальни, – абсолютно бесстрастно произнес он.
Потупив взгляд я шла за ним, коря себя за глупость и детские страхи. Я и правда мало сплю, потому что мучаюсь от кошмаров. Еще бы голая выскочила. Мне хотелось упасть и биться головой об пол.
– Как я погляжу, здесь все в порядке. Отдыхайте, сестра Агата, если не сможете заснуть, обратитесь к сестре Хелен за настоем.
Я упала на кровать и зарычала в подушку от собственной глупости, когда из коридора больше не доносилось звуков.
Мне очень сильно хотелось влететь со всего размаха в стену, чтобы полностью потерять связь с реальным миром и, возможно, забыться.
– Надо же, учудила… – прошипела я, обращаясь к самой себе вслух.
Я разочарованно выдохнула и накрылась одеялом с головой.
ГЛАВА 5
Все в этом мире происходит не просто так. Возможно, мне просто хочется верить, что у моего нахождения здесь есть какая-то цель, что родители не просто отказались от меня пять лет назад.
Каждый раз, когда мысли возвращаются в тот день, я толком ничего не могу вспомнить. Мы о чем-то говорили? Может быть, мне показалось, что они были чем-то напуганы? Эту деталь нарисовало воображение? Теперь и мой разум против меня. Постоянно мерещатся шорохи, боковым зрением замечаю движения. А ночные кошмары не отступают ни на одну ночь.
Просыпаюсь от собственного визга и до самого утра, пытаюсь прийти в себя. Сестра Мария заваривала успокаивающие травы, но ничего не помогало и я в конечном итоге перестала пытаться. Смирившись с бесконечной вереницей кошмаров, спала урывками, все еще крича и просыпаясь в слезах.
Близится новая исповедь. И мне, наверное, хотелось бы покаяться. Я старалась не пересекаться с отцом Домиником. А на его уроках, смотрела только на крепко сцепленные руки, не поднимая глаз.
– Ты снова неважно выглядишь, все хорошо, я могу помочь? – Барбара подкралась так тихо, что я взвизгнула.
– Эй! Ты чего? Я давно тебя зову. Нервная ты какая-то, что-то случилось?
– Все в порядке, – я с силой провела ладонью по лбу и глазам, рискуя их вдавить в череп.
– Ты все время где-то не здесь. Вчера я с тобой разговаривала добрых двадцать минут, пока не поняла, что ты совсем не слушаешь. Что происходит? Ты можешь мне рассказать, – она взяла мои руки в свои и с надеждой заглянула в глаза. – Мы же подруги.
Как я могу рассказать ей обо всем, что творится в моей голове? Как я могу рассказать, что стремительно схожу с ума и вижу, как от стен отделяются тени, стремящиеся настигнуть меня? Как поведаю о греховных снах о святом отце?
– Я думаю о родителях, – полуправда, чтобы отвлечь внимание.
– Тебе нужно отпустить. То что случилось, значит, уготовано Всеотцом, это испытание, – она крепко обняла меня и я вдохнула запах простого мыла.
– Я устала от испытаний, – пожала плечами, высвободилась из объятий. – Пойдем, не хочу опаздывать.
Мимо прошло несколько послушниц. Случайно, я услышала их разговор и скривилась.
– Сегодня пойду на исповедь к отцу Доминику. Покаюсь в зависти. Я всю ночь думала в чем покаяться.
– Отличная идея, я пожалуй тоже схожу.
– Девочки, я не могу думать ни о чем, кроме исповеди.
Хихикая, они пронеслись мимо нас, стараясь прийти первыми и занять ближние к входу столы в комнате обучения. Разумеется, чтобы быть ближе к отцу Доминику.
– Дуры, ходят на эти исповеди только ради того, чтобы лишний раз посмотреть на святого отца, – недовольно проговорила Барбара.
– Не стану спорить, – я улыбнулась ей и она вернула мне улыбку.
Когда мы вошли в комнату, все первые столы уже были заняты и мы с Барбарой двинулись к последнему не занятому в третьем ряду.
Святой отец вошел звучной поступью, держа книгу со Словом Единым на сгибе локтя. Он оглядел присутствующих и все разом притихли.
Хрустнул ветхий переплет, зашелестели, будто стоная, страницы, и он начал читать вслух. Его голос относил меня куда-то далеко. Я старалась не слушать, не вслушиваться, не смотреть. Но он раз за разом возвращал на себя мое внимание. Он мог бы потягаться с сиренами за умение очаровывать, делая обычные вещи. У сирен не было бы шанса, столкнись они где-нибудь в море.
– Сестра Бьянка, сестра Жанна, вы мешаете мне читать слово Всеотца. Если вы пришли сюда хихикать, то спешу вас огорчить, я не сказал ничего смешного. И кара, посланная Всеотцом на всех огорчивших его детей, точно не подразумевает смех, – холодно произнес и сверкнул глазами, точно плетью. Даже у меня, смиренно молчавшей, все это время, волоски встали дыбом.
– Простите, отец Доминик…
– Поменяйтесь местами с сестрами Агатой и Барбарой. Впредь, – сделал хлесткую паузу, – попрошу первые столы не занимать.
Они посмотрели на наш дуэт злобно, с едва скрываемой завистью. Я поежилась, а Барбара слишком порывисто взяла свои вещи и поспешила занять место.
Словно меня приговорили к дыбе, я медленно шла на эшафот, точнее, к первому столу в опасной близости к священнику.
– Смирение побеждает гордыню, – сказал отец Доминик, не сводя взгляда с Бьянки и Жанны, которые что-то недовольно пробурчали пару мгновений назад.
Остаток занятия я, честно признаться, не слушала. Мои мысли метались и всё, что я старалась делать, это не пялиться на отца Доминика.
* * *
– Сестра Агата, попрошу вас задержаться, – немигающий взгляд медовых глаз, и мое сердце стало колотиться от волнения.
– Конечно, святой отец, – я передала свою книгу Барбаре и она мягко улыбнулась на прощание.
Остальные девушки направили на меня полные неприкрытой злобы взгляды. Будущие монахини точно не должны так смотреть. Бьянка что-то прошептала Жанне и та нарочито громко рассмеялась, а после они стремительно скрылись.
Раздраженно выдохнув, проповедник захлопнул дверь, а я дернулась, испугавшись.
– Прости, Агата. Я не хотел тебя пугать.
Я слегка качнула головой, показывая, что не испугалась, что все в полном порядке.
«Все в порядке» – стало моим девизом. У меня всегда все хорошо, я в порядке и вовсе не вижу странные силуэты в углах, не вижу, что они преследуют меня. И тот раз, когда я едва не упала навзничь, кто-то несуществующий подхватил меня, не дав разбить голову.
– Ты чем-то опечалена?
Я закусила губу, раздумывая, стоит ли мне рассказать все, что вертится в моей голове. Нет, точно не все, про мои мысли касаемо него самого, ему точно знать не стоит.
– Отец Доминик, мне кажется… – замолкла, жуя внутреннюю сторону щеки, —… кажется, что я схожу с ума. Мне мерещатся тени, меня мучают непрекращающиеся ночные кошмары, я не могу спать, не могу есть. Родители поэтому отказались от меня? Они знали, что со мной не все в порядке?
– Родители?
– Когда мне было тринадцать, они привезли меня сюда, а потом я больше их не видела, – я грустно усмехнулась, перебирая собственные пальцы в нервном жесте.
– Сегодня ты снова должна прийти ко мне, пока я до полусмерти избиваю несчастные подушки, – смешок из уст священника казался таким странным, нереальным. В моей голове образ святого отца – это лишенная человеческих эмоций почти что статуя, а отец Доминик улыбается, шутит, лжет.
– Мне кажется, я знаю почему тебе видится всякое. Разум человека очень слаб, особенно если не давать ему полноценного отдыха. Ты обращалась к сестре Хелен за помощью?
– Отвратительно горькие настои от которых сухо во рту, но ни капли не избавляющие от кошмаров? Наверное, я перепробовала их все за эти несколько недель.
– Я что-нибудь придумаю, – он снова улыбнулся и жестом пропустил меня вперед.
* * *
В его комнате пахло чаем, мылом и чем-то терпким. Мне нравилось, как здесь пропадали все прочие звуки. Клочки исписанной бумаги, которыми было доверху забито небольшое мусорное ведро с искривленным боком, напоминали мне о воспоминаниях, смятых и давно забытых. Однако они, время от времени, все равно успевают напомнить о себе.
Снег медленно летел с неба пушистыми, похожими на пушинки, хлопьями. Мех на капюшоне моей коричневой дубленки вымок, свалялся и скоро покроется ледяной корочкой. Я громко и заливисто смеялась, резво отряхиваясь от налипшего, во время валяния в сугробах, белоснежного снега. Внезапно, в меня полетел неплотный, но довольно крупный снежок и попал прямо, в без того уже мокрые и растрепанные, волосы.
– Папа! Я тебе сейчас буду мстить! – я расхохоталась и побежала на него, стараясь выглядеть воинственно.
– Останешься сегодня здесь, – голос мужчины вывел меня из воспоминания.
Постаралась незаметно смахнуть слезу, притаившуюся в уголке глаза, но как только сделала это, новым и неудержимым потоком хлынули новые. Я спрятала лицо в коленях, злясь на собственную никчемность.
– Ты неправильно поняла. Я не собираюсь делать ничего дурного. Планирую просидеть всю ночь в кресле за книгой.
Я помотала головой и промычала что-то вроде: «Нет-нет, я не из-за этого…»
Я беззвучно плачу, цепляясь руками за собственные плечи. Каждая слеза, капающая с носа на подлокотник кресла, оставляет после себя темное пятно. Он опустился рядом со мной на колени. Я посмотрела на него сквозь застилавшую глаза мутную пелену слез.
Он по-доброму погладил меня по голове, провел тыльной стороной ладони по щеке, собирая мои слезы, одновременно с этим заправляя прядь волос за ухо.
– Думаешь о прошлом?
– Вспомнила детство, – кивнула я. – Простите меня отец Доминик, я не хотела, – шмыгнула носом.
– Ты не должна извиняться за слезы, – большим пальцем вытер новую выкатившуюся слезинку. – Посиди здесь немного, я скоро вернусь.
Он вышел за дверь и я с протяжным стоном откинулась на спинку кресла, поджимая ноги и пытаясь свернуться калачиком. Из-за десятков бессонных ночей, сорванных пары часов сна перед кошмаром, мои глаза слипались.
– Не спать, только не здесь, не у него… – напомнила себе вслух полушёпотом.
А после – пропала. Наступила долгожданная темнота вместо до жути реальных кошмаров с сотнями чудищ, что стремятся добраться до меня, растерзать, разбросать внутренности и выпить кровь. Наступило блаженное ничто.
Когда я открыла глаза, комнату освещала тусклая керосиновая лампа. Отец Доминик сидел в кресле, бегло читая толстую книгу. Я пошевелилась, привлекая к себе внимание.
– Поспи еще, – улыбнулся он, и мои глаза послушно закрылись, даже кажется против моей воли.
Вокруг было тихо. Я с опаской вгляделась в темноту. В ней невозможно было что-либо разглядеть, отчего становилось еще страшнее. Тьма опасна. В ней кроются самые жуткие и уродливые создания. Должно быть, они прямо сейчас тянут свои уродливые бесформенные конечности ко мне, а я этого не замечаю.
– Вот ты где, нашлась, – проскрежетал голос сотканный из множества других.
Я все-таки разглядела высокую фигуру в углу комнаты, и из моих легких в мгновение вышибло весь воздух. Попятившись, я столкнулась с чем-то мягким, обернувшись встретилась с пустыми белками глаз и закричала.
– Тише, все хорошо, – кто-то гладил меня по спине, пока все мое тело тряслось, как от холода.
– Они…, – пытаюсь вдохнуть, – тьма…за мной… уже почти тут, – сбивчиво пролепетала я, заплетающимся языком.
– Это просто сон, просто сон, – повторял отец Доминик, продолжая поглаживать мою спину. И тут я осознала, что уткнулась носом в его грудь, его святой символ на цепочке холодил мою щеку.
Внутри меня все вспыхнуло, я еще сильнее затряслась и скованно попыталась вдохнуть, закашлявшись.
– Лучше? – он отстранился, изучая мое лицо.
– Да, – соврала я.
– Отдохнула хоть немного?
– Да, – опять солгала. – Я… пойду, можно?
– Я тебя не держу. Решил не будить, когда ты, словно котенок уснула в кресле. Просто перенес в кровать, – улыбнулся.
– Спасибо, отец Доминик.
– Я направил письмо Совету. Комиссия должна разобраться почему мать Настоятельница считает допустимым истязания.
Я аккуратно попыталась встать, чтобы не касаться мужчины, так сильно сконцентрировавшись на собственных действиях, что у меня заболела голова.
– Ты всегда можешь ко мне обратиться, иди, – на прощание перекрестив меня, сказал он и в его глазах мелькнуло что-то такое, отчего мне стало жарко.
– Доброй ночи, отец Доминик.
– И тебе, Агата.
Спиной вперед я вышла за дверь. Двинулась от комнаты священника, все еще не поворачиваясь. Как вдруг чья-то рука грубо толкнула меня в спину и я резко развернулась. Бьянка презрительно осмотрела меня снизу вверх, вперившись взглядом в мои глаза.
Мне до ужаса сильно хотелось проморгаться, но я решила не пасовать и выдержать зрительный контакт.
– Вот так Ага-а-ата, – хмыкнула она, неприятно растягивая мое имя. – А мы-то думали, от чего же отец Доминик так часто разговаривает с тобой. А оно все получается очень интересно. Я стою тут очень давно. Когда пришла сюда за исповедью, то получила отказ, а потом заметила тебя, сидящую в кресле как ни в чем не бывало. Надо же! Что-то я не слышала ваших разговоров, а значит вы занимались не ими…
Она распалялась, совершенно не давая мне возможности оправдаться. Говорила и говорила, пока не выпалила резкое, колкое, оставляющее шрам на душе:
– Блудница!
– Бьянка, постой…
– Все узнают какая ты.
Она унеслась бешенным вихрем, злобным вихрем, не сулящим ничего хорошего.
