Все забывается. Почти все.
До сих пор не могу объяснить даже самой себе, почему так случилось. Шок? Растерянность? Неверие в то, что моя сказка могла так глупо оборваться на самом интересном месте и превратиться в пыль? Не знаю.
Сначала я все ждала, когда же Игорь, наконец, скажет, что был не прав. Что запутался. Ждала даже, когда уже понимала, что все зашло слишком далеко, и это не то, чего я хотела и как себе представляла. Верила и надеялась, даже теряя почву под ногами. Готова была цепляться за эту последнюю ниточку до последнего. И только встав с его кровати, поняла, что это все. Конец.
Ничего ведь и не было. Я все придумала себе сама. Так хотела верить в любовь, что увидела ее там, где на нее не было даже намека. Интерес, похоть, игра – все, что угодно, только не настоящие чувства. Глупая маленькая Маша…
Какой же жалкой я себя чувствовала, сидя под душем и пытаясь оттереть с кожи следы его прикосновений. Терла, терла мочалкой чуть не до мяса и все говорила про себя: тупая доступная шлюха, вот ты кто. Тупая и доступная. Тогда мне казалось, что если повторить это раз двести, то станет легче. Но легче, конечно, не становилось. Только росла ненависть к себе, множился стыд и желание закрыться ото всех.
Открыто меня не задирали, но вдруг появившиеся загадочные улыбки на лицах парней – это я заметила, конечно, сразу. Такое трудно игнорировать. Никто не тыкал пальцем, даже не называли больше сурикатом какое-то время, а через пару месяцев и вовсе забыли. А я…
Я делала лицо кирпичом. И жила.
Старалась отвлекаться, чтобы не утонуть в депрессии, но пускать кого-то в свой мир точно больше не собиралась. Даже брата. Вряд ли ему понравилась бы новость, что его сестрой воспользовались, как дешевой потаскушкой, а потом вышвырнули вон. Он был бы взбешен. И разочаровался бы во мне.
Наверное.
Вероятнее всего.
Нам всегда говорили, что мы похожи. Иначе и быть не могло. Но я не соглашалась. У меня светло-коричневые глаза, у него – серые. Я – щуплая, он – поджарый и сильный. Я мягче, бледнее, обычнее, проще. Пашка – всегда впереди и всегда уверен в себе.
Все, что у нас было общего – копна мягких каштановых волос и прямой длинный нос. Папин.
Я не пою в душе, не бренчу на гитаре до утра, не лезу на сноуборд и не собираюсь к тридцати годам покорить Эверест. Я, вообще, всегда избегаю конфликтов, если их можно избежать. А еще всего нового. А Пашке хочется попробовать весь мир на вкус. Противопоставить себя ему, бросить вызов. И иногда мне кажется, что я – единственное, что держит его на месте. Если бы он мог сбросить этот балласт или передать кому-то другому, то давно бы сделал.
А пока мне нравилось жить в его тени. Там было тепло и уютно. Его друзья, его компания, его интересы. И я – маленький багаж Сурикова старшего. Чемоданчик, который при желании можно взять с собой, ведь у него не имелось других хозяев.
Хорошо, что у меня была отдушина – кафе. Его не коснулось проклятие универа: сошлась со всеми на удивление быстро, общалась, смеялась каждую смену и получила репутацию человека душевного. Иначе точно бы пропала.
7
– Какого черта ты не на зачете? – Пашка сбросил тапки и направился к окну. – И почему за тобой таскается какой-то упырь, покрытый кучерявыми глистами с ног до головы?
– Паш, – шаркающей походкой, делая вид, что мне совсем не интересно, я подошла ближе. – Ты так говоришь, будто у тебя самого татуировок нет.
Посмотрела вниз. Незнакомца уже и след простыл.
– Одно дело надписюшка какая-нибудь, – Суриков почесал себе грудь, – или череп крутой, – указал на предплечье. – А тут, хрен знает: мне показалось, что он вообще весь сине-зеленый.
– Показалось – крестись! – Я направилась на кухню. – Или найди свои очки.
– Они стремные, – все еще рассматривая двор из-за шторки, буркнул братец.
– Тогда купи нормальные, достал! Меньше надо было в компьютерные игры лупиться, не испортил бы зрение.
– Ты тему-то не переводи. – Паша появился на кухне тихо, будто шел за мной на цыпочках. – Что за ходячая нательная живопись с тобой была?
– Суриков, вот только не надо учить меня жить, ладно?! – Я вымыла руки, поставила чайник на огонь и достала колбасу из холодильника.
– Марья, ты что, последние мозги растеряла?
– Нет.
– Тогда не думай, что я буду спокойно смотреть, как ты шатаешься по улице непонятно с кем. – Пашка достал хлеб, положил на стол, сел и уставился на меня. – Кто он?
Устало выдохнув, я почувствовала, что эмоции, испытанные несколько минут назад и не думают отпускать меня.
– Разве это важно?
– Для меня – очень. – Брат упрямо продолжал скользить взглядом по моим пылающим щекам и губам, сохранившим вкус поцелуя незнакомца.
– Не скажу. – Взяла нож, начала нарезать колбасу.
– Тогда мне самому придется в следующий раз пойти и спросить у него.
Я прекратила свое занятие и отложила разделочную доску в сторону.
– Паш, да не веди ты себя так. Мне что, ни с кем уже и по улице нельзя пройтись?
– Просто пройтись можно. – Брат выгнул брови в точности, как я. – Я, может, и подслеповат, но видел, как он тянул к тебе свои щупальца.
– Ничего и не тянул.
– Тянул.
– Не было ничего такого. И вообще, ты его не знаешь.
– А ты знаешь?
– Хм. – Чтобы спрятать глаза, мне пришлось вернуться к нарезанию бутербродов. – Павлик, тебе нужно быть спокойнее. Никто не собирался причинить мне вреда. И вообще – ты мне не отец.
– Согласен. – Усмехнулся брат. – А где твой отец?
Я закусила губу. Подлый Крысь, мурча самым наглым образом, терся о мои ноги. Отрезала ему самый краешек колбаски и скинула со стола.
– Чай будешь? – Обратилась к брату.
– Конечно. – Смягчился Пашка. – Я же только что продрал глаза. Жрать охота, жуть.
Молча сделала бутерброды. Брату, как обычно – с колбасой толщиной с мой кулак, себе – так, чтоб просвечивало. Разлила чай по чашкам, положила в них по дольке лимона. Прежде чем сесть, запустила руку в карман джинсов и выудила оттуда… Чтобы вы думали? Чертов пропуск! Тысячу татуированных чертей! Надо же было так опростоволоситься.
В голове вихрем пронеслись мысли о череде случайностей. Будильник, автобус, пропуск, скамейка. Многих звеньев этой цепи, в частности нескольких знаменательных событий – я тронула свои губы, могло и не произойти сегодня. Может, так и было задумано?
– Чего глаза выпучила?
Я так погрузилась в свои мысли, что голос Пашки заставил меня подскочить на стуле.
– Так. Ничего.
– Говори уже.
– Да не попала сегодня на зачет из-за пропуска. Не могла найти. А он все это время лежал в кармане джинсов.
– Не нравится мне. – Заметил он, глядя, как я краснею, превращаясь в помидор.
– Что?
– То, какой счастливой ты выглядишь.
– Разве? – У меня больше не получалось даже контролировать свое дыхание.
– Ага. Давно тебя такой не видел. – Суриков шумно отхлебнул из своей чашки.
– Тебе показалось.
– Что, даже не расскажешь мне, кто твой провожатый? – Посмотрел он мне в глаза и улыбнулся. Первый раз за день, еще и как-то по-доброму. – Раз уж ты даже не бесишься, что тебе придется пересдавать зачет.
– Нет. Не расскажу.
– Как его зовут? – Голос брата стал таким нежным, таким задушевным, аж подозрительно.
– Не знаю, – ответила я, не подумав.
И тут же заметила, как гигантский астероид рождается во взгляде Сурикова, чтобы прорваться через атмосферу и обрушиться на мою бедную голову. Даже жевать бутерброд перестала.
Пашка молчал. Долго сверлил меня взглядом, сжимая и разжимая кулаки, наконец, выдохнул и сказал:
– Хорошо, не говори. Не маленькая девочка.
– Спасибо, – чувствуя облегчение, прошептала я.
– Но если он посмеет тебя обидеть…
– Знаю-знаю! – Отмахнулась от брата, как от назойливой мухи.
– Вот так-то лучше. – Не сводя с меня испытующего взгляда, кивнул он и вцепился зубами в бутерброд.
Черт с ним, с пальто. Мысли метались между преподавателем, встреча с которым так и не состоялась, и странным парнем, который так подло подшутил надо мной. Суждено ли с ним еще увидеться? И хочу ли я этого?
Кто он, вообще, такой? Откуда взялся?
– Ты точно витаешь в облаках, – заметил Пашка, кидая очередной кусок колбасы коту.
– Вот и нет, – ответила я, все еще ощущая гнев, перемешавшийся с интересом и удивлением от недавно произошедшего.
Молчание, прерываемое лишь редким чавканьем брата-поросенка, затягивалось.
– Точно тебе говорю, – он вдруг начал трясти головой, словно решил сложный ребус.
– Отвали уже, – проворчала я.
Встала, забрала обе чашки и принялась мыть.
Пашка поднялся, не удосужившись даже убрать за собой крошки со стола, и вышел из кухни. Из его комнаты тут же послышались звуки гитарного перебора.
– Заходил вчера к вам в кафе. – Окликнул он меня, когда я проходила мимо его комнаты.
– И? – Войдя, я устало плюхнулась на его кровать – прямо в одежде. – Опять хотел на Солнцеву посмотреть?
– Ага.
– И как?
Пашка мечтательно закатил глаза.
– Нормально так…
– Ох, Суриков, она тебе не по зубам. Точно тебе говорю.
– Чего это?
– Ну… Ей мужчины нравятся, понимаешь? Такие чтоб мужчины-мужчины! – Я напрягла бицепсы, изображая кого-то вроде Халка или Шварца. – Чтоб сила, борода православная и чесночный дух на полкилометра!
– Пф! – Павлик весь надулся, насупил брови. – Да я ее заполучу на раз-два. Спорим?
– Ой, нет. Хватит мне споров на сегодня! – Я заложила руки за голову. – Солнцевой я сказала то же самое. Что без таких ухажеров, как мой брат, она точно обойдется.
– Почему это? – Он казался оскорбленным.
– Да на фига ей такой лоботряс, как ты?
– Ладно-ладно, Марья, – прищурился брательник, – земля круглая!
– Тебе не светит. У Солнцевой все равно со вчерашнего дня обет безбрачия действует.
– Чего? – Скорчил он удивленную гримасу.
– Да. Сказала, что садится на кефирно-огурцовую диету и отказывается от мужчин.
– Почему?
– Потому что у нее жопа целлюлитными слезами плачет. Вот почему!
– Ох, женщины. – Продолжая перебирать струны, закатил глаза Пашка. – Нормальная у нее задница. Аппетитная. А мужчинам-то за что бойкот?
– Несчастная любовь.
– Скажешь по секрету?
