– И, – все еще не понимаю я, – это плохо?
– Напротив. – Он прижимает к ранке смоченную спиртом вату. – Ты здорова, Сильвер. Никаких признаков инфекций или хронических нарушений. Так что к ритуалу тебя точно допустят.
Выдавливаю улыбку, хотя почему-то не чувствую особого воодушевления.
– Как ты думаешь, – пытаюсь разобраться, – если я все же сиринити, почему мне в отличие от остальных не нужны инъекции?
Уилл берет со стола карандаш и машинально постукивает им по краю планшетки. Судя по всему, этот жест помогает ему думать.
– Есть теория, что кровь некоторых малоизученных групп гораздо стабильнее, поэтому инъекции им требуются реже.
– Насколько?
– Частота зависит от группы, – выдыхает он. – Одним нужны уколы каждые несколько дней, другим – раз в неделю. Но двенадцатая группа почти не изучена. Последний известный нам ее представитель умер около шестидесяти лет назад, задолго до установления современных методов кровного анализа. Все, что известно о Двенадцатых, основано на старых медицинских картах и записях лекарей из Архива Верхориата. Но некоторые члены коммуны считают, что ты можешь принадлежать к этой группе.
– А ты?
Он отводит взгляд, словно в этом корпусе высказываться вслух – роскошь, которой лучше не злоупотреблять.
– Я предпочитаю дождаться результатов Посвящения.
– А почему ты не можешь просто сделать анализ моей крови, чтобы выяснить, двенадцатая она или нет?
– Увы, все не так просто. – Поворачивается на стуле он. – Свойства крови Двенадцатых раскрываются не с рождения, как у остальных сиринити, а постепенно, и неизвестно, какие факторы на это влияют. Возможно, твои особенности еще не проявились полностью. К тому же группа крови определяется исключительно Верхориатом. Таков порядок.
Медленно моргаю, пытаясь переварить услышанное. Слишком много информации на меня свалилось за эти дни. Пугающей, непонятной и до боли странной. Он откладывает в сторону карандаш и поворачивается ко мне. Голубые глаза смотрят на меня в упор.
– Ты одна из нас, Сильвер. Сейчас это самое важное. Твои показатели стабильны, кровь чиста, признаков заражения нет, а значит, бояться нечего. Все будет хорошо.
Я выдыхаю, только теперь замечая, насколько все это время была напряжена. Не знаю, почему, но к своему удивлению, выходя из кабинета, я впервые чувствую облегчение. Не потому что начала доверять этому месту, а оттого, что невзирая ни на что, в нем все же есть те, кто не растворился в холоде этих стен. Пускай совсем чуть‑чуть, но этого достаточно, чтобы сделать следующий шаг на пути к переменам.
***
Посвящение начнется, когда первые капли дождя коснутся земли. Я узнаю об этой детали лишь после осмотра. Оказывается, дождь является неотъемлемой частью обряда (еще одна странность в копилку этого места). Если верить прогнозу, осадки придут лишь ночью, а значит, у меня есть время развеять мрачные мысли и изучить окрестности. Все-таки не каждый день выпадает возможность пожить в трехэтажном особняке восемнадцатого века с собственной часовой башней.
Сложно подобрать слово для здания размером с квартал, в котором помещается более двухсот жителей. Это не просто дом – это целый мир, скрытый от посторонних глаз за кованой, узорчатой оградой. Мир, живущий по собственным правилам, известным только тем, чьи вены регулярно пронзаются иголкой. Мир Кристиана Ле Блана и его общины. Но между собой все его называют просто «поместьем». Сотни спален, десять приемных комнат, четыре банкетных зала, библиотека, лазарет, холл, в котором можно справлять королевские балы, и даже собственная церковь: здесь есть все, что нужно для жизни.
В одном коридоре мимо проходит женщина с подносом, на котором звенят ампулы. В другом двое подростков спорят у расписания инъекций, приколотого к доске объявлений. У дверей лазарета страж помогает пожилому мужчине присесть на скамью, пока тот прижимает ладонь к сгибу локтя. Все работает как единый организм, давая сиринити необходимое для выживания: дом, безопасность, кровь и здравоохранение. Наверное, поэтому они держатся вместе. Не из любви к старинным зданиям и пафосной обстановке, а потому, что поодиночке им пришлось бы ежедневно думать, кому довериться и как не умереть из-за пропущенного укола. Но чем дольше я смотрю на этот идеально устроенный мир, тем сильнее он начинает походить на красивую клетку.
Постепенно от изобилия залов меня начинает мутить, и я решаю выйти подышать воздухом. Но стоит завернуть за угол, как я понимаю: на террасе кто-то есть. И этот кто-то не из тех, кого я хотела бы встретить в ближайшее время: Мирилин. Сидит на каменном выступе посреди боковых лестниц. На перилах возле неё устроился крупный чёрный ворон. Мирилин держит раскрытую ладонь с крошками, и птица без опаски щиплет их, даже не думая улетать при моём приближении. Странно. Обычно дикие птицы людей так близко не подпускают. Чувствую себя неловко. После того, как я обозвала сиринити чокнутыми, встреча с ней не сулит ничего хорошего, но я все же не решаюсь пройти мимо.
– Любуешься природой? – Неловко подступаю сзади я.
– Жду, когда группа вернется с ночного патрулирования.
– Откуда?
– С Ричмонда. В последнее время там участились случаи обращения.
– Что? – Замираю я. – Какие случаи?
Мирилин отворачивается лицом к саду. После моего срыва она уже не так разговорчива. Неужели мне силой придется вытягивать из нее информацию?
– Тебя ведь не интересует жизнь сиринити?
– Слушай… Тогда вечером я наговорила лишнего. Я не хотела тебя обидеть. Это все нервы.
– Знаю. – Она кивает. – На тебя много навалилось. Я не злюсь.
– Тогда, может, расскажешь о патруле? – Присаживаюсь на выступ рядом. Она оценивающе прищуривается, но все же выдавливает улыбку.
– Все дело в моровах. Раньше они просто убивали, но сейчас все чаще обращают людей.
Массовое превращение в чудовищ? К такому меня жизнь не готовила.
– Это началось шесть лет назад. Тогда мы впервые обнаружили нового морова. Мы знали точно, потому что это был один из местных.
– Но зачем?
– Этого мы пока не выяснили.
– Как... – пытаюсь понять я, – разве это вообще возможно: изменить человека так сильно?
Мирилин вздыхает, словно думает, как это объяснить непосвященному.
– Понимаешь, кровь моровов – это как яд. Она изменяет человеческую ДНК. Организм пытается сопротивляться, но чем он слабее, тем быстрее происходит обращение. Постепенно человеческие клетки отмирают, уступая место клеткам морова. Человек как бы жив, но на клеточном уровне мертв. Это как вирус, который мы пытаемся остановить.
Возможно, поэтому медики предположили, что дядя скончался неделю назад? Потому что его клетки разрушились из-за крови морова?
– То есть, – уточняю, – тело погибает, а разум – остается заперт внутри? Но ведь память и чувства остаются после обращения?
Мирилин обводит меня взглядом, очевидно, уловив ход моих мыслей.
– Некоторым моровам удается сохранить обрывки памяти, речь, способность думать и подчинять голод. Но внутри это уже не люди. Какое-то время они могут имитировать человеческое поведение, но постепенно меняются, пока внутри не остается лишь одно чувство – тяга к крови.
Мирилин объясняет, что в отличие от сиринити, которым инъекции нужны для выживания, для моровов кровь – навязчивая потребность, от которой они не могут отказаться. И чем чаще они ей уступают, тем сильнее становится зависимость. Некоторые из тех, кто прорвался на Нашу сторону, на время сохранили человечность, но она лишь распадалась медленнее обычного. И это правда, ведь я видела морова. Дядя Ник. Не знаю, как давно его заразили, но внешне он все еще больше походил на человека, чем на тварь из рассказов Кристиана. А вот что осталось внутри… Вопрос, на который мне страшно знать ответ.
– Но, – становится интересно мне, – как моровам удалось прорваться через Врата? Неужели Стена не должна была остановить их?
– Должна, – кивает Мирилин, – но ведь ты не думаешь, что они спокойно ожидали, когда мы отрежем их от цивилизации? Еще во время строительства Стены началось массовое бегство и моровы быстро рассеялись по стране. Сиринити всячески пытались противостоять побегам, но все атаки отбить было невозможно.
– И теперь вы выслеживаете тех, кому удалось проскользнуть на Нашу сторону?
– Именно. – Поглаживает она ворона по спине. – Мы сражаемся. Каждый вечер, каждую ночь. Отправляем группу захвата в город, чтоб спасти тех, кому уготовлена лучшая жизнь.
Получается, сиринити рискуют собой ради людей, которые даже не догадываются об их существовании. Ежедневно они встают с кровати, зная, что этот день, возможно, станет последним. Ведь если не моровы, их может убить болезнь. И это их я называла сектантами? Похоже, в них куда больше человечности, чем мне казалось.
– Блэквуд тоже патрулирует?
Не знаю, зачем я спросила, но то, как изменилось выражение лица Мирилин, заставило меня пожалеть о своем неконтролируемом языке.
– Он возглавляет патруль, но не всегда идет на обход.
– Почему?
– У него есть дела поважнее дозора с дежурными стражами.
Ай! Мне показалось, или я уловила нотку злорадства?
– Тебе он тоже не нравится?
– Поверь, он никому не нравится.
– Он так ужасен?
Ворон вдруг хрипло каркает, заставляя меня вздрогнуть. Звук получается настолько своевременным, будто птица решила ответить вместо неё. Мирилин медленно поворачивает к нему голову.
– Согласна, Скарр. Он гораздо хуже. Уж кому, как не мне, это знать.
– Откуда? – невольно кошусь я на притихшую птицу. – Вы с ним, вроде как…
– Боже, нет! Мы из одной семьи!
– Что? То есть он твой... брат?
Такого я точно не ожидала. Мирилин – сестра Блэквуда? Но ведь они непохожи! Я имею в виду: эта маленькая девчушка с короткими рыжими кудряшками — и Блэквуд, способный выжечь глазами всё на ближайшую сотню метров? На первый взгляд несопоставимо. Но стоит вспомнить её временами тяжёлый, неожиданно взрослый для кукольного лица взгляд — и мысль перестаёт казаться такой уж невозможной.
– Знаю, о чем ты думаешь, но это так. И вот что я тебе скажу. – Наклоняется она ближе. – Представь твой самый жуткий кошмар, вобравший все твои потаенные страхи… И это все равно будет лучше него. Он не знает слов благодарности, никого не щадит, не ценит.
– А как же ты? Ведь ты его сестра.
– Это не имеет значения. Он – Верховный жрец, ему все одинаково безразличны. Так что, если тебе дорога жизнь, держись от него подальше.
Ворон снова подаёт голос, на этот раз коротко и глухо. Мирилин бросает на него такой взгляд, словно тот сказал что-то лишнее, и велит не вмешиваться в разговор. Надеюсь, он ее послушает. Принимая во внимание те недолгие моменты, проведенные с Блэквудом наедине, можно сказать, что он не подарок. Но ведь Мирилин его сестра. Кто, как не она, должен попытаться его образумить? Но ей, похоже, на него плевать, что странно. Как бы сильно мы ни ссорились с Эми, она навсегда останется моей семьей. Другой у меня нет и не будет. Но у Мирилин, похоже, другие представления о семье.
Бросаю взгляд на часы у нее на запястье и понимаю, что до вечера осталось немного. А значит, скоро мне предстоит испытание, от которого зависит мое будущее в поместье.
– Можно у тебя кое-что узнать?
– Если я смогу ответить.
– Что тебе известно о Посвящении? Кристиан сказал, что без него меня не допустят к поискам лекарства, но... почему-то мне кажется: это не просто формальность.
Мирилин облегченно выдыхает, будто ожидала куда более страшного вопроса.
– Ах, это. – Отмахивается она. – Обычная процедура по определению группы крови. Все стражи проходят ее в детстве. Невзирая на название, в ней нет ничего страшного.
– Почему тогда это называется ритуалом, а не просто анализом крови?
– Потому что это не просто анализ. Посвящение станет границей между человеческим миром и нашим: ты поклянешься в верности коммуне и войдешь в ее систему. До этого у тебя нет доступа к маршрутам, знаниям и защите.
– И решение о приеме принимает Верхориат?
– Как и все в нашем мире. – Пожимает плечами она. – Архонты устанавливают границы допустимого: каждый представляет одну из двенадцати групп и отвечает за свою сферу системы.
– В каком смысле?
Мирилин смолкает, подбирая слова или же... думает, как не сболтнуть лишнего.
– Верхориат не просто распределяет членов коммуны: он держит на себе всю систему сангвинаров. Архонт Порядка создает законы и следит за исполнением старых, Архонт Вечной Памяти хранит знания, Архонт Наказания следит за дисциплиной.
Интересно... Двенадцать групп, столько же представителей Верхориата. В этом числе определенно есть что-то магическое. По сути, это Палата представителей, Сенат и Верховный суд в одном флаконе.
– То есть, – уточняю я, – они решают все? Кого принимать, кого отвергать, кому жить, а кому умереть? Звучит жестоко.
– После войны нас осталось мало. – Заправляет прядь волос за ухо Мирилин, и в мочке мелькает маленький чёрный камень. – Поэтому Верхориат цепляется за контроль так, будто без него наш вид исчезнет. Но тебе нужно понять главное: после ритуала пути назад не будет. Ты навсегда станешь частью нашего общества. Так что советую тебе хорошенько подумать, действительно ли ты хочешь этого.
Словно в ответ на её слова раздаётся резкое карканье.
– Я же просила не вмешиваться. Всё, лети.
Птица несколько секунд смотрит на неё блестящим чёрным глазом, затем распахивает крылья и с тяжёлым шелестом срывается с перил. Я провожаю её взглядом, пока силуэт не растворяется среди деревьев. Почему-то от этой маленькой сцены фраза «пути назад не будет» звучит ещё тревожнее. Значит, присоединившись к сиринити, я закрою дверь в человеческий мир: в академию, Уинтер-Парк и к друзьям, ставшим моей второй семьей. Готова ли я отказаться от прежней жизни ради манящей неизвестности, которая уже тянет меня к точке невозврата? Честно говоря, пока не знаю.
– В чем заключается ритуал?
– Я... – замялась на месте она, – не могу об этом говорить. Детали ритуала хранятся в строгой тайне. Узнаешь все, когда придет время.
Ясно, что ничего неясно, кроме того, что ради вступления в коммуну мне нужно отказаться от всего, что когда-либо было мне дорого. Не слишком ли велика цена для спасения группы незнакомых, хоть и самоотверженных людей? Не знаю. Думаю, это я вскоре выясню, но сейчас мне предстоит узнать еще одну сторону моей новой реальности, которая, вопреки разуму, пугает меня до глубины души.
Постепенно разговор становится свободнее, и от Посвящения мы плавно возвращаемся к моровам. От нее я узнаю, что сиринити и моровы происходят от древнего рода людей, больных сангморой. Это редкая генетическая мутация, нарушающая выработку красных кровяных телец, из‑за чего организм не получает достаточно кислорода. Единственное лечение – инъекции человеческой крови. В древние времена больных сангморой принимали за демонов, закалывали кольями и сжигали за то, что те пили кровь. Да, вам не показалось. Именно пили. Организм сангвинара способен частично усваивать компоненты донорской крови через пищеварительный тракт, но такой способ действует гораздо медленнее и слабее прямого введения в кровь.
В те времена понятие инъекции было чем-то из области магии. Достать стерильный шприц было не всегда по силам даже лекарям, что уж говорить об обычных людях. Поэтому большинству приходилось пить кровь прямо из вены. Вот откуда появились легенды о вампирах и вурдалаках. И хотя у них общая родословная, моровы сильно отличаются от своих собратьев. Бесконтрольное потребление крови превратило их в хищников, чьи инстинкты сильнее, рефлексы быстрее, а возможности до конца неизведаны даже самими сиринити. Они не испытывают жалость, обиду, страх. Ими движет лишь одно чувство – тяга к крови. Конечно, Эми не была такой при нашей последней встрече. Ее организм борется с ядом, и пока этот процесс не завершится, ее еще можно спасти.
С таким грузом мыслей я брожу по бесконечным коридорам поместья, не находя себе места. В этом каменном лабиринте легко заблудиться, но хуже то, что некоторые места идентичны. Как этот холл, который похож на холлы всех трех этажей. Прохожу вдоль стен, арок и проходов, мимо тяжелой бордовой занавеси и каменных скульптур. Хоть я и попала сюда не по своей воле, трудно не признать, что это место по‑настоящему прекрасно: дубовые панели, шелковые гобелены с боевыми сценами, скульптуры воинов и чудищ, похожих на горгулий. Есть здесь и различное антикварное оружие наподобие средневековых пистолей, позолоченных рапир и длинноствольных мушкетов. Но больше меня поражают картины: их здесь так много, что и за неделю не пересмотришь. Среди натюрмортов, осенних пейзажей и фамильных портретов встречаются полотна в незнакомом мне стиле. Что-то среднее между ампиром, готикой и гризайлью. Прописанные быстро, но в то же время в мельчайших деталях, эти картины словно впитали в себя все оттенки тьмы. Словно свет и тень встретились вместе на переплетении льняных нитей. В уголках возле рамы едва заметно проступают три буквы: «ВДС». Судя по всему, это инициалы художника.
Сворачиваю в узкое ответвление коридора, чувствуя, как меня постепенно пожирает темнота. Она окутывает стены, потолок, пол под ногами. Странно. В главных крыльях горят лампы и свечи, здесь же нет ничего, будто эта часть поместья необитаема. Мне это не нравится. С каждым шагом воздух становится все холоднее. Звук собственного дыхания звучит в тишине почти оглушающе. Резко останавливаюсь и оглядываюсь. Я ведь свернула всего раз. Или два? Сначала направо, потом… нет, кажется, налево. Замечательно, Сильвер. Заблудиться в темном крыле, где даже стены выглядят так, будто им есть что скрывать. Нужно вернуться на свет и поскорее.
Поворачиваю назад, но чем дальше иду, тем меньше понимаю, куда направляюсь. Двери сменяют друг друга, одинаковые, темные, без табличек. Коридор тянется вперед бесконечно, словно этому крылу и вовсе нет конца. И вдруг за поворотом мелькает движение. Тень. Она мелькнула так быстро, что я почти приняла это за видение. Просто мрак дрогнул. Просто усталые глаза придумали движение там, где его не было. Пока из мрака не вынырнули пальцы.
Длинные, изогнутые, с вытянутыми острыми ногтями, что впиваются в панели на стене. Когда из-за угла медленно выглядывает голова, я перестаю дышать. Не от неожиданности, а оттого, как безобразно она выглядит. Бледная кожа. Впалые глаза. Проваленный посредине нос. Голый лоб, слишком натянутый и высокий, словно на голове и вовсе нет волос. Стоит существу сделать шаг, как я тотчас срываюсь с места. Сворачиваю в первый проход, едва не врезавшись в стену. Сбиваю столик, задеваю статую.
В ушах стучит кровь. Воздух обжигает горло. Господи! Должно быть, это моровы! Они добрались до поместья. Они повсюду!
Позади ничего не слышно, и от этого еще страшнее. Может, существо осталось на месте. А может, уже крадется следом, протягивая безобразную руку, готовую сомкнуться на моем плече. Нет! Наконец впереди мелькает слабое сияние. Я бросаюсь к нему без оглядки, вылетаю из коридора и тут же врезаюсь во что-то твердое. Удар сбивает меня с ног. Мир на мгновение гаснет и возвращается вместе с болью в локтях и коленях. Я моргаю, пытаясь осмотреться, и понимаю, что подо мною кто-то шевелится.
– Incroyable…15 Вижу, ты не любишь банальные знакомства, но в следующий раз бей хотя бы в грудь. Я только восстановился после ранения в живот.
Фокусирую взгляд и понимаю, что лежу прямо на парне, прижав его своим весом. Его грудь поднимается рывком, окончательно выводя меня из оцепенения.
