– Боже мой, прости! – Вскакиваю я, протягивая ему руку, за которую он цепляется покрытой наколками ладонью. Замечаю, что узоры не заканчиваются на запястьях. Ладони, предплечья, плечи, шея: да он словно живой холст для любителей чернил! Не говоря уже о колечке в носу.
– Лим, ты в порядке?
– Замечательно. Обожаю, когда девушки сами на меня набрасываются. – Перевожу взгляд на тонкую фигуру за его спиной. Рядом с ним вырисовывается высокая шатенка с хрупкими чертами, а из-за ее плеча выглядывает белокурая девочка.
– Я что-то... видела, – откашливаюсь я. – Что-то ужасное. Возможно, морова… Я не знаю.
– Ты была в Черном крыле? – Брови шатенки взлетают вверх.
Девушка многозначительно переглядывается с парнем. Кажется, или я упустила какую-то часть истории сиринити? Иначе почему они смотрят на меня так, будто я нарушила какое-то негласное правило?
– Это был вовсе не моров, – поправляет парень угольно-черный ежик волос на голове, – а один из Теней.
– Представители второй группы крови сиринити, – тотчас поясняет девушка. – У них природная гиперчувствительность к ультрафиолету, что приводит к ожогам, мигреням и деформации внешности. В вашем мире такое отклонение называется порфирией, хотя на самом деле оно имеет иную природу.
– Значит, это был... один из сиринити?
Кивок на знак подтверждения. Припоминаю, что Кристиан что-то такое говорил мне за ужином о группах, для которых сама жизнь превращается в испытание. Неужели он говорил о Тенях? Собираюсь спросить подробнее, когда меня перебивает тонкий голосок.
– Так это она? – Выглядывает из-за плеча шатенки светловолосая девочка. – Новенькая, что может оказаться Двенадцатой? Она выглядит слабенькой.
– Она не слабая. Просто выглядит… по-человечески.
– Я все еще здесь, – напоминаю, отряхивая джинсы. Забавно. Я никогда не выглядела хрупкой в красивом смысле этого слова. Скорее так, будто меня нарисовали слишком тонким карандашом и забыли прорисовать контур. Но на фарфоровую я тоже не тяну. Девочка испуганно распахивает глаза, словно только сейчас вспоминает, что у «слабачки» есть слух. На вид ей не больше четырнадцати: светлые волосы, огромные голубые глаза и любопытство, с которым обычно рассматривают музейную диковинку.
– Поверь, мы заметили. – Улыбается шатенка. – Кстати, я Раквелл. Это Лим, а эта маленькая заноза – Га́рсия. Извини ее, она не со зла. Просто у нас нечасто появляются новые лица. Особенно такие знаменитые.
– Знаменитые?
– А как еще назвать человека, о котором два дня судачит вся коммуна? – Скрещивает руки с высокими, кожаными манжетами на запястьях она. Не могу не заметить, какие красивые у нее волосы: ровные, блестящие, уложенные в высокий хвост с челкой. Глядя на меня, ее орехово-карие глаза сужаются до тонких щелочек.
– Кстати, почему ты не готовишься к Посвящению?
– Честно говоря, я понятия не имею, как подготовиться к ритуалу. Мне разыскать череп ворона, умыться святой водой или потренироваться читать на латыни?
Раквелл удивленно моргает. Троица переглядывается и вдруг разражается громким смехом.
– Oh, mon Dieu16, – вытирает слезу Раквелл, – ты правда думаешь, что тебя там принесут в жертву Дьяволу? Максимум замучают длинной речью.
– Настолько длинной, что я чуть не уснул во время клятвы. – Зевает Лим, прикрыв рот татуированной ладонью.
– Самое страшное, что со мной произошло на посвящении, – я простояла под дождем час и простудилась. Потом пару дней не могла метать кинжалы из-за кашля. – Откидывает длинный хвост Раквелл. Гарсия бросает на меня взгляд и неловко опускает глаза.
– А я наступила на платье и упала перед алтарем. Наверное, жалкое было зрелище...
– Ну что, ты бусинка. – Приобнимает ее Раквелл. – Уверена, за стеной дождя и молний никто и не заметил.
К своему удивлению, чувствую, как напряжение понемногу отпускает. Странно, но они не напуганы ритуалом, в то время как я даже думать о нем боюсь. Быть может, в нем все же нет ничего особенного? Просто обычный анализ крови, на котором определят мою группу. А если окажется, что Кристиан ошибся, возможно, меня даже отвезут домой. Чего здесь переживать?
– Не дрейфь. – Поправляет кожаный жилет Лим. – Все проходят Посвящение в детстве, и выживают. Но если не хочешь нарваться на неприятности, советую больше не бродить по Черному крылу и вернуться в центральный корпус.
– И как мне это сделать?
– Иди прямо по этому проходу до бордовых занавесей. За ними скрыта винтовая лестница. Спустишься на этаж ниже и попадешь в центральный корпус. Только ни в коем случае не поднимайся наверх.
– А что там?
Гарсия переглядывается с Раквелл, и мне даже показалось, что первая побледнела на полутон.
– Crois-moi17, лучше тебе не знать.
Они провожают меня взглядами, пока я не скрываюсь за поворотом, а их приглушенный смех еще долго звучит за спиной. Веселые ребята. Впервые с прибытия в поместье я чувствую себя не пленницей обстоятельств, а обычной девушкой, встретившей новых знакомых. И это чертовски приятное чувство.
Иду по указанному Лимом проходу. Каждый шорох за спиной кажется слишком громким, каждая тень у двери – слишком живой. Но чем дальше остается Черное крыло, тем легче становится дышать. На стенах вновь появляются золотые светильники, за дверями слышатся голоса. Вскоре впереди показываются бордовые занавеси. Тяжелые, плотные, почти сливающиеся с цветом стен. Если бы Лим не сказал, что за ними скрыт проход, я бы даже не заметила. Но он действительно есть, как и винтовая лестница. Уже заношу ногу над ступенькой вниз, когда вспоминаю слова Гарсии: «Лучше не знать, что там». Смотрю наверх, где ступени спиралью исчезают в темноте. Но это не тот мрак, что витает в Черном крыле. Оттуда не доносится ни голосов, ни шума. Только едва слышный, мерный стук. Делаю шаг вперед, но вместо того, чтобы спуститься, иду наверх. Что бы там ни было, я не усну, пока сама не увижу, что там.
Поднимаюсь, пока бордовые занавеси и свет внизу не исчезают за поворотами. С каждым шагом глухой звук усиливается, отзываясь в висках. Тик. Тик. Тик. Должно быть, лестница ведет в часовую башню, которую видно с подъездной площадки. Наверху обнаруживается узкая дверь с потемневшей медной ручкой. Не запертая. За ней просторное темное помещение. Света нет, лишь пара лучей из дыр в потолке и от единственного арочного окна. Похоже на чердак.
Повсюду выгнутые рычаги, тяжелые цепи, шестеренки, пружины и анкерные колеса. Что это? Вся комната – единый механический организм, живущий собственной жизнью. Каждое движение – ритм массивных мышц. Каждый поворот – часть дыхательной системы. Теснение полированного металла – вдох. Звяканье кованой цепи – выдох. Скрип остроконечных зубцов – голос. Такой тихий, ровный, не громче шелеста волос на моих плечах. Возле окна стоит кровать, стол и кресло. Похоже, здесь кто-то живет. Вот только кто?
Подхожу к столу, перебираю пару зазубренных колесиков и вдруг замечаю деревянную шкатулку. Большая шестеренка скрывает на крышке цветочный узор. Достаю из-под ворота медальон и смотрю на резную крышку. Не может быть. Тот самый рисунок, что на моем украшении! Но откуда она здесь? Если она связана со словами дяди, я обязана это узнать. Вдруг она подскажет… Ой! Шкатулка выскальзывает из пальцев, но руки в митенках перехватывают ее в воздухе прежде, чем она успевает удариться о пол. Я врастаю ногами в пол, боюсь вдохнуть, заговорить, боюсь даже пошевелиться. Мне требуется несколько секунд, чтобы осмелиться поднять глаза на того, кому, судя по всему, принадлежит эта комната.
– Блэквуд, я... Извини…
– Убирайся.
– Я не хотела ничего сломать.
– Я сказал: вон!
Желчь в голосе Блэквуда выталкивает меня в коридор так быстро, что я даже не замечаю, как оказываюсь в центральном корпусе. Это была комната Блэквуда. Он живет в башне с часами, за которыми ухаживает. Но главное не это, а шкатулка: на ее крышке вырезана та же геральдическая лилия, что на моем медальоне. Вот почему Блэквуд хотел его забрать. Он знает, кому принадлежало украшение. Но как это связано с обещанной дядей защитой? И почему человек, который меня ненавидит, так заинтересован в этом медальоне? Что ж, кажется, на одну загадку в моей жизни стало больше.
Глава 8. Посвящение
За окном сгущается полночь. Молния вспарывает небо, и вместе с первым ударом грома раздается стук в дверь. Я подпрыгиваю от неожиданности, но когда звук повторяется, осторожно выглядываю в щель. За дверью стоит высокий страж с каштановыми волосами, уложенными в короткий хвост. Темный вышитый золотыми нитями костюм, серебряная брошь в виде когтистой лапы на лацкане. Он быстро кивает и протягивает мне сверток красной ткани.
– Время пришло. Наденьте это, мадемуазель Блум.
– Зачем?
На его лице появляется кривая ухмылка.
– Чтобы следовать канону ритуала.
Судя по всему, мои джинсы и свитер не вписываются в дресс-код сиринити. Что ж, ладно. Но только ради Эми. Я протягиваю руки, но страж резко прижимает лоскут к себе. Вблизи я замечаю, что его левый глаз перекрывает длинный шрам от брови до скулового выступа.
– И на будущее, если вы все же решили стать сиринити, советую избавиться от привычки задавать вопросы. Любопытство – плохой спутник на тропе выживания.
Вырываю у него одежду и закрываю дверь. Не нравится мне этот тип, как и его скользкие фразы. Непонятно, то ли он предупредить меня хочет, то ли напугать до жути. По крайней мере, последнее ему удается. Разматываю сверток, и удрученно вздыхаю. Им оказывается длинное бордовое платье, больше похожее на шелковый пеньюар, без явного намека на скромность. Хорошо хоть не просвечивает. Я переодеваюсь, завязывая пояс на талии потуже, надеясь, что он не развяжется в самый неподходящий момент (в противном случае местная слава мне точно будет обеспечена). Подхожу к двери и уже тянусь к ручке, когда голоса по ту сторону меня останавливают:
– …говорю тебе: это из-за нее, – произносит молодой голос. – Сначала пропажа и гибель Николаса, потом череда обращений. Слишком много совпадений. А если старые слухи правдивы?
– Тише ты, – шикает на него мужчина, принесший мне одежду. – Я же запретил обсуждать это перед дорогой.
– Но что, если к этому и вправду причастен Вейн?
– Не произноси это имя здесь, – понижает голос мужчина. Судя по звуку, он ударил парня по плечу.
– Почему? Боишься, что он услышит? Если он вообще существует.
– А если существует?
Парень громко фыркает.
– Единственный обращенный человек, что не распался, сохранив моровскую природу под человеческим обличием? Это лишь глупые сказки, Скретч, которыми старшие стражи пугают младших, чтобы те не пропустили инъекцию. Не может быть, чтобы кто-то прошел трансформацию, сохранив мышление, эмоции, волю и инстинкты тварей. Это невозможно, и ты это знаешь.
Я замираю, забыв, как дышать. Чувствую, как по спине пробегает холод, но отодвинуться от двери не могу.
– А если возможно? – понижает голос до шепота мужчина. – Мы ведь не знаем всех возможностей моровов. Иначе откуда взялись слухи?
– Допустим. – Шагает в сторону парень. – Но мы все равно смогли бы его выследить. Отчего же тогда его так бояться?
– Оттого, что кровожадная тварь просто нападает. Человек строит планы. А существо, в котором живет и то и другое, способно разрушить систему изнутри.
Парень хочет что-то добавить, но голос Скретча обрывает разговор, словно лезвием.
– Хватит. Забудь это имя и не произноси его вслух. Особенно перед ней. Ты понял?
Я прижимаюсь к стене, сжимая пальцы до боли. Значит, это не было бредом дяди. Кристиан знает это имя. Стражи боятся произносить его вслух, а я все еще не понимаю, кто такой Вейн – человек, чудовище или зловещий миф, который почему-то пугает сильнее правды. Но если одно имя заставляет молчать тех, кто каждый день выходит против моровов, значит, за ним скрывается нечто большее, чем просто страшилка. Вот только как понять, где заканчивается чужой страх и начинается истина?
За дверью раздается звук шагов, и я тут же дергаю ручку, выходя в коридор. Голоса стражей вмиг стихают. Скретч скользит по мне заинтересованным взглядом и учтиво пропускает вперед. Мне и до этого было тревожно, но сейчас еще больше становится не по себе. Все потому, что никто мне ничего не объясняет. Я совершенно не знаю, чего ожидать: торжественной церемонии, лабораторного анализа или испытания на прочность, которое я могу провалить. Может, меня подвесят над пылающей пентаграммой или используют для ритуального жертвоприношения кровавым богам сангвинаров. От каждой такой мысли мои расшатанные нервы натягиваются еще сильнее. Поэтому, когда на втором этаже мы сталкиваемся с Уильямом, я готова вцепиться в его руку, лишь бы он не оставлял меня одну.
– Уилл! Ты к нам присоединишься?
Он раскрывает рот, но вместо него тотчас отвечает Скретч.
– Рядовым стражам запрещено присутствовать на Посвящении. Поэтому придется вам, мадемуазель, довольствоваться лишь верхушкой общества сиринити. Кстати, они уже заждались.
По виду Скретчу около тридцати пяти, но, судя по тому, как Уилл, склонив голову, отступает в сторону, он старше не только по возрасту, но и по рангу. Скретч толкает меня так резко, что я не успеваю выдохнуть, лишь ловлю встревоженный взгляд Уилла и понимаю, что пройти через это мне придется одной.
Мы спускаемся в главный холл первого этажа, где нас уже поджидают две фигуры, в одной из которых я с досадой узнаю Блэквуда. Ну вот. Снова этот тип с видом мрачного жнеца, который решил заскочить к нам по дороге за чьей‑то душой. Глядя на него, шутка Майкла про Бостонские тюрьмы уже не кажется глупой. Рядом с ним Кристиан, облаченный в длинную угольно-черную мантию. При виде меня на его лице вырастает радушная улыбка. Что ж, хоть кто-то рад меня видеть.
– Ah, ma petite cerise18! Вы выглядите превосходно. Готовы присоединиться к нашей славной коммуне?
– Можно и так сказать.
– Отлично! Тогда не будем терять время. Нас уже ждут.
Кристиан пересекает главный холл и направляется к проходу слева. Одарив меня фирменным уничижительным взглядом, Блэквуд следует его примеру, а за ним и я, «мягко» подталкиваемая Скретчем. Боковым зрением вижу, что последний не сводит с меня глаз, будто побаивается, что я могу выпрыгнуть в окно и убежать. Может, раньше я бы так и поступила, но воспоминание об Эми не позволяет мне повернуть назад.
– Месье Пендлтон, – произносит Кристиан, не оборачиваясь. – Мадемуазель Блум пришла сюда не как пленница. Не нужно делать вид, что она нуждается в надзоре.
Его голос звучит мягко, но ясно обозначает границу между мной и Скретчем, который впредь держится на расстоянии. С каждым шагом яснее проступает понимание, что это поместье гораздо больше, чем можно подумать. Спереди здание кажется обычным готическим особняком, но, оказавшись внутри, понимаешь, что это не просто дом. Это полноценный жилой комплекс, со множеством корпусов, комнат, проходов и собственной системой, которая мне пока не понятна. И от этого становится только тревожнее.
Кристиан исчезает в узком проеме между колоннами, в который вскоре ныряем и мы. Отсюда начинается переход в башню с винтовой лестницей. Здесь почти нет света. Лишь редкие настенные лампы отбрасывают по стенам холодные блики. Каменные ступени влажные от сырости. Стараюсь приподнять шлейф платья, чтобы не поскользнуться. С каждой ступенькой тишина становится плотнее, а эхо наших шагов уходит в глубину здания, пока сквозь него не прорывается далекий шум дождя над потолком. Чем выше мы поднимаемся, тем отчетливее чувствуется горьковатый запах, отдающий стерильностью. Спирт? Лекарства? Не могу понять, но это определенно что-то медицинское. Наконец лестница выводит нас на округлую площадку. Стоит Кристиану отойти, как у меня перехватывает дыхание от увиденного.
Зал. Громадный, просторный, с прозрачными стенами и необъятным хрустальным куполом. Настолько большой, что я теряюсь. По стеклу стекает дождь, и каждый раскат молнии превращает купол в сияющую паутину света. Двенадцать золотых граней разделяет его, словно лепестки гигантского цветка. А посредине – удлиненное отверстие в форме глаза, через которое льются капли. Падают на стоящий посредине зала хирургический стол. Стекают на белоснежный мраморный пол. Скользят по вырезанным в нем желобам. Длинным, бордовым, ветвистым, подобно венам.
Это место не похоже ни на святилище, ни на операционную, но странным образом сочетает в себе их признаки. Пол сияет такой пугающей чистотой, словно его только что выскоблили до блеска. Вместо свечей зал заливает холодный свет ламп, отражаясь в стеклянных шкафах с медицинскими инструментами. Такими ровными, блестящими, разложенными с болезненной аккуратностью. Некоторые выглядят такими старыми, будто ими пользовались столетия назад.
– Где мы?
– Это старое сердце поместья. – Подходит ко мне Кристиан. – Когда-то здесь постигали природу крови после раскола общества. Нынче это лишь тень прошлого.
Он замечает мое напряжение и мягко вздыхает.
– Не волнуйся, дитя. Сей давний протокол крови стражи проходят с малых лет; кровь уже привела тебя к нам, ритуал лишь назовет твою группу. Тебе самой решать, готова ли ты к бремени коммуны.
Резкий стук заставляет меня подпрыгнуть. Это Скретч захлопнул за нами дверь, отрезав путь назад. Внутри все сжимается. Хочу расспросить Кристиана о ритуале, но он уже направляется к проходу слева.
– Вы уходите? Я думала, ритуал проведете вы.
– C’est exclu19. В сей вечер мне уготована иная роль. Проведение ритуала я передаю своей правой руке. – Кивает он куда-то за мою спину. – Уверен, он исполнит свой долг безукоризненно.
Оборачиваюсь и понимаю, что ничего хорошего меня не ждет, ведь руководящим избран никто иной, как Дориан-нестерпимый-Блэквуд. От одного его взгляда мышцы невыносимо напрягаются. Он надевает черные медицинские перчатки и раскладывает инструменты на столе с такой невозмутимостью, будто готовится к рутинной процедуре, а не священному ритуалу своего народа. Помимо старинного металлического шприца с красной жидкостью, на столешнице также стоят два кубка, крошечный хрустальный флакон и кинжал с волнообразным лезвием.
Над куполом проскальзывает молния. На миг золотые грани стеклянных лепестков вспыхивают так ярко, будто над головой раскрылось гигантское око, которое... смотрит прямо на меня. Но когда яркий разряд гаснет, я замечаю другие глаза, застывшие прямо под потолком. Точнее, на тонком круговом балконе под отверстием купола. На нем стоят силуэты в длинных накидках. Настолько бесформенных, что невозможно распознать ни телосложение, ни пол. До того темных, что я не могу определить их цвет. Будто высохшая кровь под стеклом: плотная, запекшаяся, впитавшаяся в себя все остальные оттенки коммуны. Высокие жесткие воротники вздымаются за их головами, как надгробные плиты. От подбородка к груди каждого тянется золотая линия, будто приковывающая его к сердцу, а с голов спадают черные, воздушно-прозрачные вуали. Лица всех скрыты под золотистыми масками, но при вспышке молнии я замечаю на них тончайшую гравировку: линии вен, артерий, сосудов, расходящиеся от глазниц к скулам, подобно старинной медицинской карте.
И фигуры как одна обращены ко мне. Но больше всего пугает не их вид, а их мертвая невозмутимость. Они не двигаются. Не издают звуков и, кажется, даже не моргают, будто это не люди, а статуи, застывшие в немом ожидании. Вот только чего? Чувствую, как под ребрами вспыхивает ледяная дрожь. Машинально отступаю, наткнувшись на стоящего позади Блэквуда. Когда он успел подойти? Он ведь пару секунд назад стоял у стола.
– Процедура начнется через пару минут, – сдержанно начинает он, не глядя на меня. – Сначала проявитель определит группу крови, затем Верхориат подтвердит результат. После ты произнесешь клятву и скрепишь ее кровью Архонтов, приняв ответственность перед коммуной. Слова следует…
Он продолжает говорить, но я его не слышу, потому что мое внимание приковано к застывшим над головой силуэтами. Перед одним лежит книга в металлическом переплете, другой держит клинок, третий – хирургический прибор, похожий на астрономический циркуль. Один, три, пять, семь. Семь фигур в безликих масках, включая Кристиана, который, судя по мантии, присоединился к ним. Кто они и что собираются делать? Все эти вопросы лишь раздувают огонек моей тревоги, заставляя его разрастаться до удушливого жара внутри.
– Ты поняла?
– Что? – Поворачиваюсь я к Блэквуду. Он тяжело вздыхает, будто само мое присутствие ложится на него непосильным грузом.
– Просто отвечай на клятвенный вопрос коротко. Без уточнений. Ясно?
Поспешно киваю, снова смотря на балкон.
– Кто это?
Блэквуд берет со стола шприц и протирает спиртовой салфеткой.
– Архонты Верхориата.
– Это нормально, что они все за мной наблюдают?
