При любых перипетиях моих сумеречных видений, главной их героиней с некоторых пор всегда бывала именно она, трансформер из инобытия с потрясающе переменчивым обликом. Её покоряющие лики являлись мне попеременно: обычная девочка-блондиночка, когтистый Фредди Крюгер, или же куда более неотчётливое, явно откуда-то заброшенное сюда существо. Но всегда именно хищник, может и вправду скинутый на планету без парашюта. Настолько классная зверюга на самом деле во что угодно оборотится. Прицепи погоны – совсем за свою сошла бы. Интересно, если так, в каком она тогда звании?! Не меньше полковника, думаю. В меньшем на меня не послали бы.
Столь симпатичный щёлкающий образ дробился, затем отдалялся, становился не столько более расплывчатым, сколько скорее обобщённым, я бы сказал, даже генерализованным, то есть, с явным вектором, нацелом на взятие и этой жертвы на абордаж. Рассыпание на части продолжалось, пока не оставался него лишь один опознавательный признак – человекоядность. От него Ксюшка и в моём сне ни при каких усилиях не была в состоянии избавиться, сбросить его, хотя бы надёжно замаскировать, поскольку всё же являлась именно хищницей и больше никем. Поскольку что-что, а уж зубки свои спрятать никак не могла.
Ключевой, функциональный признак, как стигма, проглядывал сквозь какой угодно принимаемый ею облик. Поэтому что бы кузька Ксюшка ни предпринимала, через него я всегда выходил на истинный след преследующей меня хищницы. Мгновенно узнавал её, хотя и всё более искусно маскирующуюся, всё более пронырливую, ловкую и додельную. Пока что удавалось идентифицировать, опознавать в любом облике, заиньку мою ненаглядную, можно сказать, саблезубую.
Буду надеяться, что ещё какое-то время получится проделывать такой кунштюк. Потому что как только не смогу – тогда-то всё и грянет. Так и не знаю пока, что тогда настанет. Наверно полный гербалайф!
Однако затем я пробыл во сне несколько более вещим образом, то есть, опять полетал. Как захотел, никого не спросясь, – так и сделал. Плюя на все законы и прочие условности. Словно в цирке, вновь сказал сам себе «ап», привстал на цыпочки, а потом сходу и поволок себя вверх. Может, кстати, теперь и с подачи Ксюхи?! А иногда и за руки взявшись с нею. Поперва с малого, с ходьбы по воздуху по-над самой землёй начинал, но затем, оттолкнувшись, снова и снова уносился ввысь. Прямо таки ввинчивался в неё без остатка. Чем дальше отрывался в упоительную бесконечность над головой, тем всё легче и легче дышалось. Даже когда воздуха совсем не оставалось. Причём антеннка за ухом почти не мешала. Несколькими снами позже не столько сам уже летал, сколько и других учил, по примеру Ксюхи. За недорого. Как самый-самый обыкновенный кузькоид. Один зелёненький полтинничек. Нормально. Всё стоит денег.
Как после этого думать, что сны никоим образом не отражают реальности?! С другой стороны, а вдруг всё обстоит как раз наоборот?! На самом деле реальность только тогда происходит, состаивается, когда отражает вот такие программирующие сны, как вода небо, как платонова пещера реальные идеи?! Кроме снов направить человека на путь истинный некому, ни поблизости, ни вон там, далече. Для кого же меня так навязчиво программируют и учат отрываться от Земли?! Кто воспользуется всем моим самым сокровенным?! Как ухватить его покрепче за склизкий хвост, да и вытащить побыстрее сюда, в первую по счёту от меня, едва приснившуюся реальность да допросить с пристрастием?! Что же ты, сука, творишь?! Возможно ли такое в принципе?! А ты спросила, хочу ли я?!
Да разве теперь поймёшь! Разве впоймаешь! Нас всегда атакуют во сне, беззащитными. И только потом это становится неотвратимой явью.
Изображение авторское
Глава 25. Будильник с хреном
Несмотря на всегдашнюю бодрость начавшегося дня, благотворительный завтрак на этот раз почему-то в горло не полез. В другое отверстие, может быть, ещё и сподобился бы. Всеми суставами сучок упирался, выл, царапался, но не лез. Однако бодун всё равно тут оставался ни при чём. Бомжики исправно сидели за столом и трудолюбиво ковыряли ленивые вареники, подозрительно припахивающие непонятно чем, но неотъемлемым. Полуподвальные ребята и сами пахли неважно, обычно. Скунсам не было бы за них стыдно. Но ели всё-таки мало. На этой планете как приготовят иногда что, так хоть выпрыгивай куда-нибудь в сторону, скажем, Марса, или того же созвездия Гончих кузек. Там-то по меньшей мере вкуснее накормят.
Передовой эшелон полуподвального сообщества, глубоко подоночья элита, вновь активно искала себе приключений на одно место. Изначально любому понятно какое. Может быть даже, если повезёт, то и не на одно место. В чём тоже следовало бы разобраться. Бывший педофил, а ныне педофоб Фредди Серёгин по дико несуразной и бородатой кличке «доцент» долго и во всеуслышанье гадал, для чего же их обаятельный спиногрыз, то есть непонятный мальчик-бомжоночек, здесь, в полуподвале среди них окопался, что ему тут от всех так срочно потребовалось. Прямо как с ревизией прибыл. Серёгин при этом приводил всякие научные рассуждения, чем даже бомжомамку с папкобомжем слегка впечатлил и поэтому напугал. Ему даже не стали бить морду лица, хотя недавно и пытались, а тут вдруг почти до конца взяли да и выслушали.
Потом доцент научной педофобии сравнил мальчонку даже со сфинксом египетским, что на страже долины пирамид стоит в одной африканской стране по имени, прости господи, Египет. Стоит себе, сволочь, и молчит, как партизан. Даже пушечное ядро Наполеона, отколов кусок от носа человеко-льва, не вытрясло правды из такого загадочного молчания. Вывод: и от нашего пацана, как ни пытай, ничего не добьёшься, даже появись он в натуральном исполнении, с гривой, в собственном соку и потребуй перехода в свою рычащую веру. Если же, не дай бог, он всё-таки найдётся, вновь исполнится в такой своей басурманской натуре, тогда просто останется всем быстро собраться и уходить. Подобру-поздорову. От греха подальше. Пускай это счастливое семейство само тут остаётся и размножается дальше в том же ебипетском духе.
Небось, не перевелись у нас другие загадочные изваяния, в изножии которых и без ночных пыток вполне сносно можно провести остающееся время.
Наслушавшись этих, а также других, долгих и пылких рассуждений Фредди Серёгина о сумрачных злодеяниях инфернального карлы и полностью проникнувшись ими, бывший интеллигент Жорик также слегка возбудился и принялся энергично восклицать, словно шайбу гоняя гуманитарный вареник по столу:
– Всё, бичи, если оно так и есть, как сообщает доцент, то нам обломилось, как никогда до сих пор! Бля буду! Мы всё же попали в Поле Чудес, в то самое заколдованное место, где всё закопано, а раскапывать принципиально и даже категорически некому. Здесь, в полуподвале для нас, а может и из нас, сделали взлётную площадку в действительно кайфовую жизнь. Лифт в параллельный мир установили. Портал или хаб для перекачки на тот свет соорудили. Все степени свободы самосвалом сгрузили под ноги ко всем нашим услугам! Что хочешь, то и твори! Как эти господа сверху каждый день и делают, падлы. Поэтому, бичи, просекайте всё это дружно, пока не поздно! Дураки совсем станем, если не воспользуемся, не побудем, хоть чуток, хоть какими-нибудь, но настоящими. Иначе нас всех тут окончательно стравят между собой, потом пустят на щебёнку. Покрошим тогда друг друга, просто как пить дать!
– Не юли, господин бомж, – сурово одёрнул его сыщик, при этом сизый туман у него самого даже из ушей клубился, – жути попусту не нагоняй, а предлагай. Не люблю я этого. Конкретно говори! Не то враз опять товарищем сделаю!
Жорик сразу стушевался и принялся сдавать карту обратно. С конца на начало.
– Да чего тут. Предлагать пока нечего. Ясно только, что сам по себе парнишка может быть и ни при чём, неча мутного доцента слушать. Иначе бы не пропадал. И нас не запускал как воздушных змеев в космос. Нет-нет, пацан он всё равно правильный. Если кто-то кого-то с кем-то стравливает, то может это и правда. Или даже по делу, хоть я такого не заметил пока что. Но только не он это проделывает. Нет-нет, не он. Однако в одном я согласен с нашим трепачом, то есть, с доцентом – наверняка этот короед где-то над нами благополучно материализовался, господ бугров забавляет, глазки строит. Может даже письку показывает, которой как никакой другой ещё писать и писать, как нам глазами хлопать.
Но раз так, то самое первое дело для нас пока что – отыскать пацанчика, да побыстрее взять с этого положенное, то есть, отступное, а потом и магарычовое. Прежде всего, с тех козлонавтов, что умыкнули нашего короеда. Затем и сам магарыч – с мамки, да с батьки. Ништяк в целом, думаю, получится! Пузырей на пять, полагаю. Что потом делать, успеем решить. Ещё не вечер, ещё ясны глаза.
– Ай, молодца, Жорик, ай, выкрутился, – восхитился его дружок Колик, – я дико горжусь тобой, бичара. Любую дырку законопатишь! Допивай свои помои и айда наверх! Покажем этим пентюхам, как наших деток мучить. Где наша, однако, не пропадала, правильно?! Толик, ты где?! Давай свою коронку, покажем всем тем гадам, где кузькина мамка Клавка зимует?! Писюнеть так писюнеть до упора!
– А я?! – Возопила, подхватываясь, Клавкина конкурентка бомжомамка леди Кры.
– Сиди. Не дёргайся. Тебе не положено. – Поставил её на место супруг. – Парни что надо – всё сделают сами. Век свободы не видать, но я бы их посадил на свои «двадцать-шестые», на «мигари». Честняк говорю, доверил бы свой хвост. Может быть с подхвостьем даже.
– Ой, а я дико писюнею, Клава!.. – Толика наконец прорвало, правда, чутка с поздним зажиганием. Вареник помешал раньше контр-ударить по врагу.
Жорик и Колик, просветлённые и ободрённые высоким доверием номинального главы полуподвальной оппозиции, самого комэска, а также преисполненные решимости защищать матёрому асу хвост со всем остальным хозяйством, а также права всяких там обездоленных малюток во имя пресвятой Клавы, всемогущей мамы всех и всяческих писюнов – смело и решительно ушли за светлый окоём двери, в большой мир, на материк. В параллельный мир. Туда, где жизнь идёт, где птички разнообразные щебечут, где водку жрут настоящую, почти прозрачную, а закусывают почти не гнилым огурцом. Где нету злых людей и размер неважен девичьих грудей. Да и пропали там, как не было их здесь никогда. Дураков нет возвращаться.
В полуподвале даже свежее стало, то ли от распахнувшихся жизненных перспектив, то ли от ухода немалого числа скунсоидов, неформальных запаховых источников. Сыщик с доцентом, сидючи на койках, вполголоса переговаривались и тут верные своей манере комментировать и обмусоливать всё подряд. Неиссякаемо солировал как всегда доцент и без того конспектирующий всё подряд для своих будущих творческих зарисовок.
– Как думаешь, много они с тех сдёрнут, у кого нашу карлу найдут?!
– Будь спокоен, своего не упустят. Только боюсь, как бы на нашей богадельне это не отразилось, прикроют её, как пить дать, не позволят до выборов дожить. Крутизна самой маленькой обиды не прощает. Лучше кого-либо знаю. Прижмут наших суверенных зверьков-благодетелей, а точнее отменят все договоры в явочном порядке. Тогда нас в двадцать четыре минуты выкинут отсель. Попомнишь мудрое следовательское слово! Хотя и бывшее.
– Да что б они его не нашли никогда!
– Почто так детишек разлюбил, а?! Признавайся, доцент!
В кадре Жорик и Колик, растерянно стоящие перед запертой дверью подъезда. На ней обозначалось лишь электронное табло с набором мигающих сенсоров и десятком маленьких пронумерованных кнопок. Фактура двери, запоры оказывались таковы, что даже кулаком наотмашь не получалось раскодировать. Так что все бомжиковы дипломы, если бы они и существовали в природе, никак не могли помочь им. Хотя бы дать возможность открыто прийти на помощь малютке, коварно умыкнутой верхними этажами зловещей Вертикали местной ойкумены.
– Это называется облом. Где-то я о таких дверях слышал, а может быть, ты не поверишь, но даже отчасти читал. Когда мог.
– Ты и вправду дерево! Думал, что тут всё открыто, как у нас в подвале, где все по-прежнему надеются, чтобы их насовсем кто-нибудь украл. Учись, называется электронная консьержка. По нам – так хуже натуральной собаки. Той хоть под хвост можно дать пинка или колбасы гуманитарной подбросить, чтобы наверняка отравилась. Но пройти всё равно можно. А тут… Даже замыкание короткое сделать – чёрти как и влезть-то сюда.
– Всё равно мы это дело так не оставим. Фашисты будут мучить нашего ненаглядного мальчугана, а мы, которые насквозь, до самого копчика пропитались духом современного гуманизма, станем так просто и спокойно сидеть сложа руки?! Да ни за что! Да век свободы не видать! Где тут звонилка, пошли в ментовку докладаться. Мы покажем им, мы им всё-о пока-ажем… Все-е-е описюнеют! Сама мама Клава от себя поперхнётся! Какой текст получилось набрать!
Народные активисты Жорик и Колик быстро дозвонились от дворника блюстителям порядка. Наговорили и без того жутко подозрительным голубям в погонах такое, что где-то на соседней улице, получив по мобильной связи команду, взрявкнула, а потом истошно завыла полицейская сирена. Патрульная шестёрка, бешено вращая вылезшими за лоб фиолетовыми зенками, опрометью помчалась сюда, с каждой секундой всё громче наращивая своё неумолимое приближение.
Бомжики спокойно вышли на утреннее солнышко к детскому грибочку, нежно пахнущему изысканным коктейлем, мартини из детской и собачьей мочи. Вышли они сюда и чтобы чуток погреться, от собственных запахов дух перевести, да полицаев добреньких обождать. Однако тут пауза им взяла и обломилась сильно короткая, буквально минутная, не успели и по окурку подобрать.
– Безобразие, – сказал на это Жорик, – они что, обалдели, так работать?! Так не может быть! Лично я отказываюсь верить своим глазам, а также ушам!
Вскоре выяснилось, что не только так, но и не так всё равно что-нибудь да бывает. Примчавшиеся полицаи поначалу пришли в совсем нехорошее расположение духа и даже опять перестали хотеть работать по специальности. Всё по той причине, что увидали, кто их вызвал. Впрочем, делать нечего, принялись трудиться спустя рукава – слушать хренотень всякую. Потом, всё больше балдея, начали хоть как-то реагировать на необычную информацию. Резиновые дубинки до поры до времени скучали, безучастно болтаясь в толстых и волосатых ручищах, как в обсосках осьминожьих лап. Жорик с Коликом на этот раз их почти не боялись. Потому что дело бомжиков было правое. За ними, где-то там внизу, в материнской магме, грозно колыхалась и почёсывалась непобедимая Родина кузькиной мамочки. Враг должен быть непременно разбит. Во что бы то ни стало. А там будь что будет. Да хоть и резинкой по голове.
– Господа-товарищи начальники офицеры, а также друзья мои менты! – От безнаказанности изысканно и быстро наглеющий Жорик семенил около нервно вышагивающего сержанта, старшого прибывшего наряда. – Мы даём вам все сто процентов, и даже больше, если хотите, что где-то в квартирах именно этого подъезда дико зажравшиеся «новые русские» прячут от очень скромных родителей их несчастного и, заметьте, единственного малыша. Наверняка собираются разобрать его на запчасти и очень выгодно продать за границу всяким там буржуям. – Тут для убедительности бомжик всхлипывает. – Так давайте же спасём отечественного малютку федерального значения! Не случайно же он этим гадам понадобился. Неспроста! Он с настолько ценными потрохами объявился, что на них вся заграница теперь охотится! К тому же симпатичный, с глазками, ушками и всё такое при нём… нет, честно! И вправду очень странные дела творятся промеж нас. Похоже, опыты над людьми гады ставят. Мы в ООН желаем обратиться по этому поводу. И в этот, как его?.. в европейский суд по правам человека. У нас и доцент для этого имеется, хотя и тупой, но всё же как бы соображает. И даже следователь. Да и ваша помощь не помешает. Соглашайтесь! Не то вернём деньги!
Горячая рекламная неадекватность и тонкий, никогда не слыханный юмор бомжиного спича впечатлили полицаев больше всего. Наряд знал аварийный код-отмычку, но как именно дверь отомкнулась Жорик с Кольком так и не смогли уследить, да им и не дали сделать этого. Всею гурьбой вошли-таки в подъезд и пошла всякая обязательная неотложка. Звонили в какие-то двери, чуть позже в другие, затем попали и на квартиру, в которой бомжики как-то в натуре уже побывали, да чуть разума не лишились.
Менты учтиво козыряли, долго, с врождённой застенчивостью объяснялись. Рядом повизгивали как овчарки на поводках Жорик-Колик, ждущие своего гешефта в знакомой им хазе, чтобы наконец взять реванш за некогда упущенное. Однако реквизировать что-либо в качестве контрибуции или даже репарации им так и не удалось. Пацана вроде и тут не обнаружилось. Мираж золотого дна быстро затягивало илом очередного облома.
Все хозяева, жмоты, оказались явно настроены против Родины кузькиной матери. Поэтому стойко держались за своё, дальше порога не пускали. Недоросля и в самом деле нигде не находилось. Казалось бы, оно и хорошо. Однако жильцы неприкосновенных квартир оказались слишком сильно раздражены самим фактом прибытия наряда стражей порядка. Принялись даже звонить по начальству. Атмосфера поэтому сгущалась, нисколько не стеснялась.
Тогда бомжики принялись строить дальнейшие предположения. Не исключено, говорили они, что здесь получилось немного другое. Страшные педофилы наверняка спрятали тело, высосав кровь и расчленив прекрасного мальчика, втихую расфасовали его по своим крутым морозильникам, где-то примерно по килограмму в обычную фасовку. Что-то такое несусветное блекотал со страху перед неотвратимым ментовским возмездием Жорик. У оцепеневшего Колика говорильные рудименты очень быстро засосало известно куда, а там они соответственно приглохли насовсем.
Так что от дальнейшего развития опасных предположений инициативной стороне пришлось совсем отказаться. Наша, однако, и тут пропадает, опять тоскливо подумал Колик. Сюда обычно нас и засасывает. Так что будет, обязательно получится и резинкой по голове. Кто бы теперь сомневался. Так надуть целую команду полицаев. И главное – кому?!
На прощание, когда блестящая компания в исключительно зловещем молчании спустилась до самого первого этажа и вышла во двор, полицейский сержант, он же господин-товарищ начальник офицер – наконец не выдержал и всё-таки нарушил демократическую процедуру, огрел резиновым щупальцем демократизатора старшого инициативной группы полуподвального фронта борьбы за социальную справедливость. Что поделать, дезинформация всегда и всюду карается. Искал справедливости?! Теперь ищи здоровье. Гуляй, Вася!
На том и расстались, даже не обменявшись рукопожатиями. Такое нарушение протокола почему-то никого особенно не возмутило. Полицаи поехали писать объяснительную по поводу совместного с бомжами налёта на квартиры. Именно так пожаловался и Сан Саныч и сам Андрей Валентинович Уткинд с прочими жильцами дома. В результате этого немедленно проследовала по мобильнику соответствующая грозная команда.
Господин-товарищ начальник офицер, в чине сержанта бывший командиром в наряде, трясясь в прокуренной шестёрке, раскрашенной под осу, мрачно заметил:
– Что со мной произошло, не понимаю. Никогда такого не было! Почему мы их послушали, почему?! Словно затмение какое-то нашло. Дичь полную гнали. Болтали про какую-то идиотскую телепортацию, а ты её видел когда-нибудь?! Потом про полёты на каких-то каракатицах, про ООН, Страсбургский суд и чёрт знает про что. Кто их настолько чисто обработал?! Разве бомжи могут так разговаривать?! Даже я не всё понимаю. Неужели бывают летучие младенцы?! Это же просто и вправду обалдеть!
Выходящий из ступора напарник подтвердил:
– Не то слово! Надо было, едва увидели всех их, не тормозить, а сразу понять, что за вызов, по газам и уходить. Или самих уродов замести, но только сразу. Чтоб и не гавкнул никто. Немедленно кляпы в каждую пасть, а руки за спину.
– Почему на это дежурство не подменился?! Теперь точно премию скинут минимум наполовину. Нашему шефу только дай повод придраться.
В кадре разыскиваемая карла, он же недовычисленный юный инопланетянин. Бодрый и красивый, местами в соплях, однако вытереть по-прежнему некому. Его бравые стражники где-то как-то, но всё же повязали. Он мчался с комфортом в полицейском «рено» с другим нарядом, который ранее вызволил его из тенет директорской квартиры. Пэпээсники из другой подтанцовки ёжились от студёных глазынек найдёныша. Очень мечтали поскорее сдать его в кованый крокодилятник, так называемую «детскую комнату», для содержания ушлых малолеток с глазами покойников. Впрочем, те в одночасье тоже могли разбежаться, прихватив с собою редкостного малыша.
Один из патрульных, что едва удерживал объёмную крошку на руках, с умилением воскликнул:
– Гостинец экстра-класса! У него сердце не бьётся, а тикает. Глазищи-то! Уши словно капсюли! Просто натуральные детонаторы.
– Да и весь похож на будильник с хреном. – Отозвался водила, наблюдая за ними в зеркало заднего вида. – Еле отловили. Так убегал по стене. А может улетал. Я так до конца ничего и не понял.
– Точно. Прибавь скорости, должны успеть, а то ка-а-ак зазвенит будильничек, кого не надо разбудит, куды тогда деваться?! Куды выпрыгивать?!
Реклама одноразовых прокладок моментально осушающего и невероятно закрепляющего действия.
Изображение авторское
Глава 26. Страсти из параллельного пекла
– Слышите?! «Фи-гу! Фи-гу!». Это чёрный дрозд. Певчие дрозды поют куда мелодичнее, настоящие песни выдают, разливаются руладами почище соловьёв. Словно пропагандисты. А этот дрозд, чёрненький, вроде большого скворца, только так фигу всем кажет, словно из-под полы вякает как бы по делу. И ничего больше. Мой профессор Пал-Саныч Резник довольно здорово в своё время натаскал меня в певческой орнитологии. В бытность мою студенческую. Вы не знали, что по первому диплому я биолог?! Это к слову о памяти моей. Можно ли ей доверять. В качестве ненавязчивой саморекламы, уж простите. Полвека прошло, никогда фактически не пользовался, но помню латынь, если не всю, так половину точно. По систематике растений хуже, с сотню наименований. Зато по животным, особенно позвоночным – много. Всех хищников, по герпетологии, в частности. Гадюк, питонов и ужей по именам помню. Попадись сейчас кто, сходу распознаю и назову по бинарной классификации Линнея. Больше всего в памяти держатся птички. Слышите, как трещит сорока?! Кого-то нашла, воровка. По Линнею – Pica pica. Моей внучке нравится это имя. Теперь внимание на то дерево, вон там, наверху. Разоряется словно базарная торговка – кто?! Garrulus glandarius. Сойка собственной персоной. Тоже невероятная разбойница. Видите, её крылья переливаются бело-сине-зелёным перламутром! Прислушайтесь, как имя её звучит?! Прочувствуйте по слогам – Garrulus glandarius. Просто песня! Готовое название для молодёжной программы. Так же шумит, трещит, балаболит, головы всякой ерундой забивает – а толку никакого. Зато важничает, понтится как?! Полторы извилины, а гонору на миллион. Я ни на что не намекаю. Просто так. Для разминки. И чтобы вы мне больше доверяли. Если что говорю, то помню абсолютно точно. До букв! Воспроизведу в любой классификации и номенклатуре. В прямой и обратной последовательности.
– Поразительно! В таком случае, поехали дальше, памятливый вы наш?!
– Извините, традиционно отвечу вопросом на вопрос, ни на что больше не намекая. На какой стадии находится наш молодой следователь?! Извините, Александр, что постоянно под разными соусами переспрашиваю вас об этом. Дело в том, что ваше следствие сильно буксует. Это же очевидно, не возражайте! Хорошо, скажу сам, хотя и предполагал сделать это несколько позднее, когда вы окончательно втянетесь в финальную разборку. Без сомнения, до предела кровавую, это чтобы ходу назад не было никакого. И ни у кого.
– Вы в своём амплуа, сходу заинтриговали. Сначала с птичками увертюру пропели, теперь вот в драку, да ещё кровавую зовёте. Так давайте-давайте же, Авк, чего там у вас для меня новенькое появилось – выкладывайте! Спешу засучить рукава.
– Что ж, держитесь! Сами напросились. Придётся сознаться. В действительности, Саша, я вам дал программу само-зомбирования под видом невинной методы «мозгового штурма» Диснея. Своеобразный умственный клофелин. Проглотив эту нейро-лингвистическую пилюлю, вы полностью вошли в режим спонтанного само-зомбирования. Начав придерживаться в определённой форме предложенных вам стадий мозгового штурма, вы элементарно сами себя перестроили, перепрограммировали, да так, что на себя прежнего теперь совсем не похожи. Разнесли сами себя по кусочкам. Во что заново слепились – сами не знаете да и знать до конца не можете. НЛП-формулы помимо вашей воли, как вирусы, внедрились в самое ваше глубинное естество, именно в жёсткий программный диск, куда-то там в лимбическую систему и гипоталамус над турецким седлом, перестроили его, и отныне целиком и полностью управляют вами. Это гораздо более совершенная методика, чем, скажем, издревле применяемые молитвы, мантры и заклинания. Или даже сглаз, приворот и проклятия. Я даже скажу – никакого сравнения!
– То, что вы сейчас проделываете – есть также нейро-лингвистическое программирование?! Спонтанные ваши приворот, да сглаз с цифровым проклятием?! Или пере-инфицирование инфекции?! А может вакцинирование от поллюций?! Либо всё-таки гуманное усыпление, эвтаназия?! Под видом бескорыстной помощи, отработанной на студентках, методом платонического поглаживания попки?! Так это совсем не есть карашо-о! Более того, уголовно наказуемо. Профессор, вы упустили из виду самое главное.
– Э-э, дружок, да вы серьёзно подзабыли мой курс по нейролингвистике. Самые азы?! Помните, по академику Леониду Васильевичу Щербе?! Давайте! Вспомните хотя бы его шутливое семантическое тестирование: «глокая куздра штеко будланула бокра и…»
– «…И курдячит бокрёнка!». Как такую прелесть нам, бокрам, и не запомнить?! А что, требуется в ответ кого-то закурдячить?!
– Смешно, но хоть что-то. Теперь вспомните способы индуцирования фиксированной установки. Ладно. Повторяю вам заново. Молитвы, мантры и так далее – по сути и есть самые настоящие антивирусы, установочные подпрограммы, которые чистят предыдущие базовые программы или даже перезагружают их. Охраняют, если хотите. Ментальные секьюрити. Так понятнее?!
– Авк, да вы опять в ударе?! Может, с утра стаканчик пропустили, нет?! Обалдеть, с места не сойти!!! Столько лет одно и то же долбите! Даже паутина на вас не держится! Пауки в панике разбегаются. Что значит долгое воздержание да нерастраченный ресурс! Соломон был неправ, не дыхание девственницы продлевает человеку жизнь, а опять же дружеское пощипывание попки ея.
– Какие-такие мои годы?! О чём вы говорите?! Да-да, не щенок, так и не старый козёл же. Щипать не разучился. Во всяком случае, сильно надеюсь на это. Хотя давно седой, да и слегка облезший. Что же касается вас, то скажу: всегда пользуйтесь моментом, только не клеем, не клеем, мой юный друг, и внимайте мудрому удаву Каа, как и положено бандерлогу. Впрочем, самому способному из всех, согласен. Потому что помнит, что он на самом деле бокр.
– Премного благодарствую, ваше сиятельство. Вы меня уже проглотили или я пока что двигаюсь по пищеводу?! Мне все отделы ЖКТ перечислять по мере прохождения?!
– И опять смешно… На чём это я? Ах да. Продолжим. Привороты, заклинания по большей части, скажем, такие как «Славься, Отечество наше свободное» и «Народ и партия едины» – как раз и есть вирусы. Убогие, теперь малотоксичные, но всё-таки классически патогенные. Считается, что их нормальный человек внутри себя вроде бы как-то привык нейтрализовать и не замечать. Будто бы иммунитет на генном уровне передаётся. Однако, на самом деле, действовавшая до сих пор в мировом развитии схема «вирус-антивирус» хотя в действительности и жутко примитивна, всё равно работает за счёт беспрерывного долбежа любой дряни на уровне фона. У людей действительно нет и никогда не было противоядия или, если хотите, антидота – против банальных, откровенно дебильных заклинаний и приворотов власти. Даже в фоновом режиме повседневной невыносимой убогости они всё равно формируют человеческое существо. Исподволь, процесс никогда не останавливается. Сколько бы ни было говорено, что давно пора выходить за пределы тысячелетнего круга осточертевшего факирского фокуса с подобными заклинаниями, но он не закончится никогда, как не закончится вертикальное структурирование общества. Любая власть незатейлива именно потому что имеет дело с предельно незатейливой человеческой массой. Поэтому предельно глупые заклинания власти всегда были, есть и останутся с людьми. На отдельного индивидуума может и не подействуют, но в массе загребут многих.
– Согласен. Всю перестройку, а потом и в эпоху суверенного привставания с колен, кое-какие типы об этом все уши прожужжали. Если вы помните. Так и ничего теперь. Даже с ностальгией припоминается. По самому типу или уровня убогости более чем часто припоминается именно такое прошлое. По нему, по заклинанию его и помнят. Своеобразный маркер минувшего времени. Если хотите, веха. Опорный пункт.
– Именно так. Но не пора ли всё-таки поменять эту застарелую парадигму заклинания народа очковыми змеями власти?! Действительно универсальный подход к жизни должен быть принципиально не такой, как прежде. На самом деле ничего и никогда не стоит переделывать. Включая человека. Все мы одноразовы. Во всём. Один из очень важных принципов картезианства, между прочим. Почитайте лекции Мамардашвили на эту тему. Людей следует совсем перестать пытаться изменять, полностью предоставив их самим себе, своей собственной, имманентной природе.
Что-то в них не устраивает?! Тогда остаётся одно: немедленно выбрасывать это и на его место ставить новое. Ничего не исправлять. Проще закопать! Только так, а не иначе! НЛП-то как раз и позволяет не переделывать объект управления, то есть, человека бесконечное число раз, а в режиме спонтанной саморазвёртки заставлять его самого непрерывно и радикально самообновляться, подстраиваться под любой стиль управления им, лучше как можно более примитивный. Самозаменяться самым эффективным образом. Как бы изнутри, по собственной воле всегда и по любой команде становиться абсолютно другим! Новейшая НЛП-методология исподволь в человека загружает нечто принципиально новое, такое, что богу и не снилось.
– У вас прямо новейший Новый Завет получается!
– Новейшие операционные оболочки во плоти – то есть, принципиально новейшие люди – должны быть и строго функциональны, глубоко специализированы. Они будут предназначены каждая для конкретного алгоритма действия и больше ни для чего. Повторяю: ни для чего! Эра универсального, малоэффективного, то есть, новозаветного человека окончательно уходит в прошлое. Как можно этого не видеть?! Ему на смену приходят очень строго актуализированные человеко-НЛП-оболочки. Они гораздо более целеустремлённые, устойчивые, практически не зависающие ни в дурацкую поэзию с прозой, ни в другую пьянку духа, ни в простые загулы, ни в иной «отдых», да и в любую прочую дребедень. Предельно вирусоустойчивы, по крайней мере, к прежним коронным штаммам типа «Слава Единой России» или «Дружбы народов надёжный оплот». Даже не потребуют проверенных старо-заветных антивирусов типа «Отче наш, иже еси на небеси…», хотя вполне могут и их использовать, коли они есть и как бы функционируют. Отчего не покататься и на ретро-моделях, не поплавать, не полетать, коли до сих пор не потопли. Если смех не задушит.
– Естественно! До поры до времени, пока работают. Слышал, слышал про эту великую новацию. Едва перестанут работать или сломаются – так сразу на помойку. Никто не подумает их усовершенствовать или, например, модернизировать! Максимум, что также делаем по старинке – взламываем черепушки друг другу. Без последующего восстановления. Только теперь всё более изощрённо. Как, например, в данную минуту. Всякий раз у людей идёт взаимо-переливание мозгов. Всегдашняя суть любой коммуникации.
– Опять в точку! Существуют же довольно продолжительное время и в современных компьютерных операционках достаточно старые специализированные текстовые программы типа Ворд, Перфект. По-прежнему дополняются новыми версиями старинные Кварк-Прессы, Пэйджмейкеры и другие издательские программы, текстовые и графические. Фотошопы, Пэйнт-браши и другие оформительские и рисовальные программы. Из одной другую теперь не сделаешь, не модифицируешь. В Фотошопе серьёзный текстовик давно не очень наберёшь, абы куда корректно контент не вставишь. Никто все эти прежние программы реально не трансформирует, да и не собирается этого предпринимать. С другого бока заходят.
Слишком они специализированы, как и любые стареющие организмы. Проще и куда эффективнее породить заново с базовыми опциями, которые сразу и отформатировать как следует. Это неизменно и проделывает матушка природа. Никогда не реконструирует, не ремонтирует стариков. Она просто перезагружает имеющиеся исходники и непрерывно подгоняет на смену отжившим – новых человечков, порой принципиально иных, с радикально другой наследственностью, фактических инопланетян. Вы знаете, их иногда в облике детей обнаруживают. И всегда недоумевают, мол, с какой планеты это чудо прилетело?! Кхе-кхе… А потом у этого чуда появляется огромная пасть, усеянное зубами. Затем то чудо норовит проглотить, но сначала искусать кормящую руку. Так и современное нейро-лингвистическое программирование. Оно, подобно природе, лишь приводит к нам новое поколение людей, порою с совершенно небывалым программным устройством. Новейший человек пригоден только для отдельного дела, для достижения лишь конкретной цели и ничего более. Использовали – выбросили. Дальше обязательно придут новые, совершенно иные, словно бы с других планет присланные, как их опять же… ах да, вспомнил, детишки. Знаете эту концепцию многоразовости одинарной сущности?!
– Авк, полное ощущение, что у вас всё же нет внуков. Больно вы как-то свободно с подрастающим поколением обходитесь! Странную забывчивость постоянно демонстрируете.
– Можете теперь себе представить, как я на самом деле отношусь к отжившему или отживающему поколению?! Оглянитесь, смердит оно изо всех сил, цепляется за власть, ни за что не хочет уходить?! Хотя и принадлежу к нему же. Человек по своему изначальному устройству не может быть как либо переделан, подкорректирован, переучен, перевоспитан, очищен. Его непременно следует стереть и переписать заново. Без всякой жалости и сострадания! На смену старому организму обязательно должен народиться абсолютно новый. Одного раза родиться ему всегда достаточно! Так гораздо практичнее. Эволюционно надёжнее и перспективнее. Оступился?! Уходи! Притом сразу! Не заслоняй солнце идущим за тобой! Существующий человек всегда целиком и полностью одноразов. Как шприц, как авторучка, наконец, как изделие № 1. Дайте припомнить только, что это такое.
– Не то слово, как верно. В знак согласия не только головой помотаю! Тоже шутка.
– Чёрт возьми, и тоже тупая! Вы даже сами не заметили, насколько сильно за последнее время изменились, господин Шахов. Огрубели, мягко выражаясь. Хотя и понимаю, на это есть свои причины. Чисто старочеловеческое по-прежнему живёт в вас, временами буйствует, причём довольно сильно. Периодами бесчинствует или предаётся каким-либо другим абсолютно непродуктивным вещам и обстоятельствам. С каждым это бывает, повторяю, с каждым! Наверняка ощущаете и внутренний дискомфорт от такого самого себя, от таких своих действий, такого своего расследования, таких женщин вокруг, наконец. Это всё оттого, что сами абсолютно не восприемлете старую человеческую природу в окружающих людях. Их правила жизни, способы взаимодействий, особенно подобные тем, какие, представляю, приняты там, в Следственном Комитете. Кстати, сколько место следователя стоит?! Впрочем, и так догадываюсь.
– Не поверите – не так много, как вам кажется. По современным масштабам, во всяком случае.
– Понятно. Налицо агония старой человеческой природы. Вам пора смело сбрасывать старую комитетскую шкуру. Больше никогда не пригодится. Вы теперь совершенно иной, чем прежний, чем другие, обычные люди. Кстати, по-прежнему меня записываете?.. Нет?! Жаль. Слишком много потом расшифровки?! Понятно. Ваше начальство, думаю, с любопытством бы ознакомилось. Я-то его уровень хорошо знаю. Можно сказать, на своей шкуре испытал. Кхе-кхе!..
Дела шли такими, какими они и вправду казались. Или по меньшей мере прикидывались. И всё же так, как им и в самом деле следовало продвигаться.
Ни одного вразумительного ответа для себя присланный на Ближнюю высокопоставленный следователь, как ни старался, но так и не находил. В активе прибавлялись только незадокументированные ощущения, неза-актированные неясные намётки, малообоснованные предположения и очень-очень мало фактов, то есть того, из чего собственно и воздвигаются тома следственных дел. А вот сейчас и на один пока не набиралось.
Тем не менее, по-прежнему устойчиво пахло грозой. Оставалось ясно одно – точка возврата наверняка пройдена. Назад хода нет. Что-то всё равно, но обязательно случится, а может быть даже получится. Несмотря ни на что, ни на какие изменения текущего расклада. Былое равновесие системы сдвинулось необратимо. Поэтому всё будет как оно и должно быть. Каким было раньше не останется ни при каком раскладе.
Всех-всех, собравшихся в урочный час шабаша на Лысой горе и ведьминой Ближней Даче, чтобы они теперь ни предприняли, поджидал твёрдо обозначенный финиш. В этом не было ничего странного, потому что всех всегда обязательно что-то поджидает, причём чаще всего без предупреждения. В честь предполагаемого, впрочем, не исключено, что и целенаправленно накаркиваемого события вновь завис, а затем понёсся над пересечённым рельефом земного бытия, стремительно планируя во все его распадки, – пронзительный и лихой лунный посвист, какое-то по-неземному свиристящее, стравливающее сюрчанье. Словно бы приоткрыли крышку или клапан на самом большом котле из параллельного пекла.
Вероятно, так оно всё и было, как нашёптывалось каким-то образом изо всех углов на Ближней. Казалось бы, нечто уже реально видится и почти прощупывается во всём, тем не менее, что именно оно представляет из себя на самом деле – по-прежнему понять никак не было возможно. Если кто и мог это всё проделать, так разве что те, кто и не собирался ничего такого понимать или определять. Кто не заморачивался ни на чём. Просто-напросто делал своё дело, или готовился к нему, как те же охранники на Ближней. Чистил себе оружие, спокойно пересчитывая пульки-шмульки, поправляя руководящие чипы за ушами и в ушах, готовясь к схватке, говорят, уже впритык подступающей. К ней, как говорят бывалые саксаулы, стоит быть готовым всегда. Даже некоторые журналисты поддались такому настрою, осознав, что для чего-то же были призваны сюда. Вряд ли только чтобы запечатлеть какую-нибудь экзотику, заодно поснимать в сливках общества приватные планы без галстуков, а для совсем уж чистого искусства – без лифчиков. В действительности самых недвусмысленных врагов чистого искусства, кстати. Но на грани фола оно всё и высекается, как у сапёров.
Таким искусным трояном, сеющим всеобщее ожидание чего-то такого, не очень хорошего, вполне мог быть тот самый журналист, который умудрился провезти на непонятное действо своего странного отпрыска со студёными глазками, да ещё и успеть покатать его на казачковой кобыле Тоське. Также непонятно для чего. Теперь вот не знал, куда девать полутораметрового ребятёнка, от которого бы точно сдох и завонялся любой Солярис. Как будто брал своего чертёнка в командировку для общего развития, а тут по всем статьям начиналось развитие какое-то уж сильно специальное, неизвестно куда ведущее. Ясно же было, что в чиновничий вертеп, как и в бордель, обычных детей до восемнадцати нельзя пускать. И чего было тащить сюда?! Мальчонка получался не совсем рядовой, а даже можно сказать до предела ушлый. То и дело сбегал от папани, который почти всегда оказывался занят. Так что на самом деле оставалось неизвестно, что и где творил указанный юный пришелец, настырно влезающий повсюду. Ему до всего оказывалось дело. Пока не отчудит чего, то есть, не вытворит или даже не отчебучит – не отстанет. Чему крайне подозрительный пацаноид в действительности успел обучиться на своей стажировке в невероятно специфических условиях социального эксперимента на Ближней правительственной даче, – оставалось только догадываться. Может по ночам на параплане летал в обнимку с птеродактилями. Но скорее всего на инструктаж к местным вурдалакам бегал.
Чрезмерно додельному вьюну-отроку просочиться сквозь любую охрану совсем ничего не стоило. Не случайно же все так боятся подрастающих мальчишек. Как можно устоять против вездесущего, пронырливого комка энергии, который обязательно куда-нибудь влезет или влетит?! Такие пацаны и вправду почти всегда беда, как шаровые молнии. Потому что никто не видел девчонку – правильного пацана. Хотя, говорят, и такие стали попадаться. Особенно на трассах.
Василёк-казачок, хоть и являлся великовозрастным реальным пацанчиком под сорок, такого аттестата также никогда не получал. Поэтому жил по давно и не им составленным представлениям о мире, то есть, кое-как, не жил, а перебивался. Всю жизнь кусочки, да крошки, то есть, как у всех людей. К нынешним своим годам Василёк совсем ничего не понимал в этой жизни и категорически не желал этого делать. Надоело. Всё равно ничего не понять. Одна суета всё суёт и суёт. А зачем, скажи на милость?!
Он словно бы в прострации ходил вокруг конюшни и тупо предлагал гостям почти за просто так поносить инвентарную бурку и папаху. Но те осторожничали и часто ничего не брали и не носили. Вася, правда, никогда не настаивал и всегда шёл к другим предлагать то же самое. Даже дамам. Надев наряд правильного джигита, щелкунчик в юбке, известная в народе как Изабелла Шумилина, некоторое время изумлённо щёлкала вставной челюстью, не встающей на место. От этого блюстительница нравственности выглядела весьма растерянно и удручённо.
Тем не менее, бурку зачем-то поносила. Как ни странно, получилось почти пристойно. Хоть и не девочка, как бы почти правильный, но всё-таки пожилой пацан в юбке. В особенной гармонии с буркой состояли её вечно находящиеся начеку ушки, те самые, которые по служебному табелю у неё всегда на макушке числились. Так что фактически получилась летучая мышь на боевом посту. После чего Родина могла спать спокойно. Кадр высшего качества.
Шахов лишь в разговоре с Авком по-прежнему даже с некоторой нарочитостью обозначал свою непонятливость. В действительности, особенно в своих донесениях кому надо и куда надо, он с некоторых пор перестал подчёркивать, что по-прежнему усиленно ищет какие-то следы предполагаемого шухера в умах и нравах. Сейчас он совсем не искал эти следы. Перестал. Они сами услужливо появлялись, словно их кто-то хворостиной подгонял сюда. Более того, столичное начальство полагало, что их эмиссар добился и каких-то конкретных результатов. Внешним признаком таких его успехов по мнению руководства явилось то, что следователь от регистрации симптоматики возможного социального потрясения наконец перешёл к активной диагностике сути происходящего. Кое-кто отмечал также, что Шахов даже внешне изменился – выглядел не таким дёрганым и нервным, а более спокойным и уверенным в своих действиях. Ощущалось, московская ищейка всё же выходит на след. На то и московская. Хотя пахла теперь в точности как местная кузька.
У сверхмудрого профессора, у старины Авка, с традиционным энтузиазмом трудившегося и в этот день, ни один его план пока не лопнул и похоже не собирался. Даже под аплодисменты. Профессор удовлетворённо попыхивал своей мальборой, расхаживал на пару с терпеливым учеником по самому краю Каменного Хаоса, у посольства преисподней, и немножко улыбался, важно и многозначительно, хотя его никто и не видел. Кроме того же Шахова. Однако как раз тут сыскного агента непонятной нумерации и ожидал небольшой конфуз. Потому что тут его самого собственный старый учитель, провинциальный философ, мыслящий позавчерашними категориями на современный лад, и принялся околачивать. Как грушу. Заодно околпачивать. Во всяком случае, не скрываясь, очень пытался это всё назревающее выведать по максимуму и своего навешать, чтобы скучно не было.
Вот так они и шли себе, учитель и ученик, премудрый кентавр и античный, как бы столичный следователь, трудолюбиво, с попеременным успехом пытая друг друга. Всё занимались своей хитроумной перипатетикой, высекали новые смыслы, но чаще конечно выдавливали. По-над кромкой обрыва. Где же всё это проделывать, как не там?! Да и пока совсем не свечерело. И дорожка впереди не принялась с наибольшей перспективой размываться. И не стало довольно неуютно на этой самой кромке. После чего оставалось по ней всего лишь несколько неверных шагов в сторону – и в отрыв в обрыв.
Там, где-то далеко внизу под ними, в стылой и сильно перепревшей вечности, прямо под клубящейся бесконечностью, безучастно молчали обросшие мхом земные глыбы. Мерцали отблески сильно плавившегося закатного света. Непонятно почему, но он и вправду вытекал отовсюду, словно из-под лопнувшей вагранки. Мудрый Авк, однако, и этому нисколько не удивлялся. Что также в свою очередь могло считаться довольно подозрительным на предмет ознаменования или предусматривания им чего-либо не слишком для человечества приятного. Прежде всего того, с какой стати этот старикан всё время здесь что-то вынюхивает, да ещё начальственно поучает. Кто допустил такое?!
Ненароком анонсированный «лямур пердю» господина Шахова с Нинон Пушкальской явно выдыхался. Это могло быть признаком фиктивности того самого «лямура», искусственности его «пердю» или даже использования всего этого в качестве своеобразной дымовой завесы. Но только от кого или от чего? Объяснения опять же не имелось ни у кого, в том числе и у самого следователя. Оно и не требовалось. Поскольку «пердю» с «лямуром» объяснялся предельно прозаическими причинами – поматросили ребята друг дружку, да и бросили. Дело-то молодое, в смысле наплевательское. Поэтому-то и связался с Нинон, не слишком целомудренной особой, хорошо, даже слишком хорошо известной всей Ближней даче, поскольку, как водится, с уровнем социальной ответственности у неё всё-таки наблюдались некоторые проблемки. С некоторой зацикленностью на передке. Что вполне естественно для самой привлекательной экскортницы, привыкшей голыми ногами с любыми врагами родины управляться. Неудивительно, что разговор двух учёных респектабельных мужей обязательно, но как бы мимоходом коснулся и её. По-прежнему задирался именно профессор, как наиболее социально ответственный. Даже на столь скоромную тему не постеснялся изречь своё безаппеляционное «фе!» всёзнающий и ничего не стесняющийся дедушка. Словно бы случайно такое проделывал, а в действительности вполне информативно и даже близко не то к делу, не то к телу.
