Возвращение

Старик недовольно покачал головой, наполнил рюмки и сказал:

– А чего тут пить-то, по стакану на двоих. Это не доза, а одно расстройство. Шучу я, – добавил он и поднял свою рюмку. – Давайте выпьем за… – Старик задумался и замолчал.

Секретарша подняла свою рюмку и предложила:

– Давайте за вас, шеф.

– Нет, – возразил старик. – За меня неинтересно и скучно. А вот за память стоит выпить.

– За память? – удивилась секретарша.

– А что, разве плохой тост? – возразил старик.

Секретарша пожала плечами и произнесла:

– Нет, что вы, я не против, только…

– Только нестандартно? – перебил её старик.

– Непривычно, – соглашается секретарша.

– Хватит нам разглагольствовать, – произносит старик, легонько дотрагивается своей рюмкой её рюмки и аккуратно отпивает маленький глоток коньяка. Секретарша делает то же самое и ставит рюмку на столик.

– Вкусно? – спрашивает старик.

– Наверное, – отвечает секретарша.

Старик ставит свою рюмку на столик и шутливо ворчит:

– Осмелюсь заметить, что нет у вас никакой практики пития. Одна теория, – добавляет он и, улыбаясь, продолжает: – Абсолютно не подготовлены к жизни. Как же так можно?

Секретарша, немного смущаясь, оправдывается:

– Да… Точнее… Не пришлось мне…

– Да вы не волнуйтесь, – ободряет её старик. – Вот допьём это… – Он показывает на бутылку, – и научитесь. Не волнуйтесь, я вас научу. Минуту они сидят молча, а затем старик пробует чай и ворчит:

– С этой пьянкой совсем забыли про чай. А чаёк-то подостыл! Секретарша ойкнула и засуетилась.

– Сейчас, я быстро, – произносит она и пытается сменить чашки. Старик жестом останавливает её и говорит:

– Не будем торопиться. Успеем и почаёвничать, и прочее.

– Вы сегодня какой-то не такой, – тихо произносит она и успокаивается. Старик поднимает рюмку и говорит:

– Давайте-ка откушаем ещё по чуточке. Я-то давненько так не пьянствовал, да ещё в таком прекрасном обществе!

Секретарша поднимает свою рюмку и отвечает:

– Вы, шеф, сегодня точно что-то затеяли, только не пойму что.

Старик делает ещё один маленький глоток, ставит рюмку на столик и молчит. Ему кажется, что сейчас слова совсем не нужны, как тогда, когда она ответила ему «да». Ему тогда было всего семнадцать лет.

– Что с вами, шеф? – тревожно спрашивает секретарша.

Шеф молчит – его мысли очень далеко отсюда. Он смотрит на спрашивающую и как будто не видит её. Перед его глазами совсем другая женщина, то есть девушка, его ровесница, с которой они только что долго целовались и она сказала «да».

***

«Почему я не пошёл за Длинным? – подумал старик, сидящий в халате за большим кабинетным столом. – Длинный вступил в Союз молодёжи, а я чего-то не пошёл за ним. Чего это я тогда испугался? Лентяй! Не захотел участвовать вместе со всеми в их собраниях и прочей ерунде».

– Вот именно: в ерунде, – вслух произнёс старик и, вздрогнув, оглянулся – ему показалось, что она могла его подслушать.

«Ещё, наверное, не спит, – подумал он, тихонько подошёл к двери, прислушался и медленно, так, чтобы замок не щёлкнул, закрыл дверь на ключ. – Длинный-то лидером стал, взносы стал собирать, – припомнилось старику. – А я…»

Он вернулся к столу, снова открыл толстую тетрадь и наугад открыл её. «Они, почти весь класс, собрались ехать в летний лагерь, а я остался», – прочёл он старую запись. Он заметил, что в этом месте почерк его немножко отличался от ранее написанного. Строчка чуть скривилась и уехала вниз.

– Разволновался я тогда… – Он попытался вспомнить, что тогда произошло и почему он не поехал со всеми. – А-а, – выдавил он из себя. – Она тогда тоже не поехала – не любила она этой дикой жизни в палатках. А я… А я тоже не любил и сейчас не люблю, – прошептал он.

«Сошлись два нелюбителя», – подумал он и углубился в чтение.

«Наконец-то она заметила меня», – прочёл он и тяжело вздохнул. Далее текст стал плохо читаемым, но он вооружился большой лупой и продолжил изучать, написанное пару лет тому назад:

«Заметила, а могла бы не заметить. А я точно идиот – как дурак стоял, караулил её. А надо было просто подойти и сказать… Что сказать – вот в чём вопрос».

Старик оторвался от чтения и распрямил плечи.

– Вот в чём вопрос, – тихо произнёс он и подумал, что если бы знать, что будет потом, то многих бы глупых слов и не понадобилось бы. Зачем много слов, когда всё ясно? Мальчику нравится девочка – тогда возьми и подойди, спроси…

– Ага, спроси, а если, как раньше говорили, отошьёт сразу, без объяснений. Обидно… Вот именно: обидно, – прошептал старик. – Боимся мы обиды. А почему? А потому… – Он перелистнул страницу к тексту, написанному ранее, и продолжил чтение:

«Сказать, что ты мне нравишься, или притвориться и спросить чего-нибудь. Например, учебник какой-нибудь. Ага, сразу догадается, что втюрился. Ну пусть догадывается. Всё равно когда-нибудь догадается».

Старик оторвался от чтения, хотел было закрыть тетрадь, но передумал и, найдя в тетради последнюю запись, дописал:

«Молодость не мудра, но как приятно её вспоминать! А если бы она была поумнее, то что бы… Что бы было тогда? Не стоило её вспоминать, что ли? Стоило, когда седины и проплешины на голове, когда изменить ничего не можешь, а только…»

«Чего-то я сегодня чересчур чувствителен, – подумал старик. – Это всё из-за него, из-за Длинного с его сосной. А тогда я сидел с ним за одной партой, а лето проводили врозь. Он в лагере, а я при бабке».

Скукота летняя к августу удручала. Все закоулки освоены досконально, ребят знакомых мало, а те, которые и оставались на лето в домах, не очень-то ему нравились. И бабке они не нравились. Она не любила, когда он приводил их во двор, тем более в свою комнатку. Длинному позволялось, а другим нет. А когда он пригласил её, то бабке это понравилось, и это обстоятельство ему тогда было нельзя сказать, чтобы удивительным, но немножко волнительным. Как же – новый незнакомый человек в доме! Но бабка была довольна – он чувствовал это по её поведению и доброжелательности, с которой она встретила его подружку. Только потом, когда состоялась свадьба и они стали все жить вместе, он понял бабку, понял, почему она с самого начала так отнеслась к ней. Тогда она обрадовалась тому, что её внучек нашёл себе опору, то есть спутницу, и теперь у него кроме бабки будет ещё один родной человек.

– Ещё один родной человек… – прошептал старик и с сомнением покачал головой. – Пуд соли съел, а человека не узнал. Надо ещё есть, а сколько?

Он вспомнил, что Длинный его выбор не одобрил. Даже не так: он не то чтобы не одобрил, а отнёсся к этому как-то равнодушно, словно и не женился Толстый на этой кривляке. «Кривляка» – так Длинный всего лишь один раз назвал её, но Толстый так грозно на него посмотрел, что называть её кривлякой Длинный более не стал.

– Кривляка. – прошептал старик. – Почему кривляка? Совсем нет: худенькая, светленькая… Была… А нынче все мы не те. И этот идейный Длинный тоже уже не тот. Небось, одряхлел молодой вожак. Сосну щупает, а раньше девчонок…

Он вспомнил первые коллективные посиделки класса у кого-нибудь на квартире. Девчонки почему-то заводилами были и устраивали праздники по поводу – со столом, вином и танцами. Обычно собирались на Новый год или весной, перед самыми каникулами, – так сказать, отметить наступающую всеобщую радость освобождения от школьных обязательств. На столе имелись сладости и, конечно, вино. Вот тогда-то они с Длинным впервые выпили и, почувствовав лёгкую весёлость в голове, прониклись уважением к спиртному. Потом многое случалось по поводу потребления горячительных напитков, но первый опыт ему запомнился.

Вино было сладкое, вкусное, и ему понравилось. В голове легко, смелость нахлынула на молодой организм. Он приглашал танцевать всех подряд, хотя знал, что танцор из него не очень. Ногами-то он двигал, но всё тело музыку плохо понимало и двигалось, точнее не двигалось, а, как колода в лесной чаще, торчало на одном месте. Но его это совсем не смущало – наверное, потому, что вино действовало отменно, заглушало юношескую стеснительность и придавало некоторую значимость данному моменту. Моменту причастности к всеобщему веселью. Он подхватывал партнёршу за талию, прилипал к ней всем телом, будто боялся, что её могут от него оторвать, и топал ногами возле её туфелек. Ему было неизвестно, доставлял ли ей удовольствие его танец, но ему было чувствительно и приятно ощущать за тонкой одеждой её тело. Так однажды случилось и с худенькой, беленькой, только в тот раз он неожиданно почувствовал, что и она добровольно вплотную прижалась к нему. Сначала его это удивило, а потом…

«А что было потом? – подумал старик. – А потом начались страдания, и я на некоторое время превратился в полного дурака».

Он полистал свой дневник от конца к началу, нашёл то место, где когда-то на бумаге зафиксировал свои любовные ощущения, и принялся внимательно их изучать.

– Ага, – через минуту тихо произнёс старик. – Вот и любовь началась.

Он через лупу, с трудом разбирая текст, шевелил губами и всё время мысленно удивлялся: «Неужели это я накарябал? Надо же, какая была “лубовь”!»

Он осуждающе покачал головой и, вздохнув, продолжил мемуарное чтение:

«Я взял её за руку – она, похоже, сама хотела этого, – и мы пошли. Я иду и словно не чувствую ничего, кроме её руки – тонкой, какой-то хрупкой и почти неосязаемой. И говорить-то совсем не хочется – не о чем говорить, – а надо… Надо говорить, а то подумает, что я тупой как валенок и меня можно пендалём отшить. Но она не такая…».

Он вспомнил, как начал писать в этой толстой тетрадке. Сначала побоялся – подумал: мало ли что… Найдёт кто, прочитает – что тогда? А потом страх свой поборол – Кривляка в его дела не лезла, а остальным к нему доступа не было.

«Она не такая. Она хорошая. Не может она пендалём меня. Мы, бывало, бродили допоздна, бабка даже удивилась: куда это я запропастился? Я отвечал, что был у Длинного. Соврал – а зачем? Просто не хотел, чтобы бабка знала об этом. О том, что я гуляю со светленькой. Пусть думает, что с Длинным. А Длинный что-то заподозрил, пристаёт: где это я болтаюсь по вечерам, когда такая погода хорошая и можно что-нибудь поделать? Хотя бы в кинишко смотаться. В нашем кинотеатре с ней я боялся появляться, хотя она уже один раз и предложила посмотреть кино. Дождь начался, не сильный, а так себе – мелкий, но всё равно противный».

***

Он закрыл тетрадь, поднялся из-за стола и несколько минут стоял, размышляя, куда бы пристроиться отдохнуть. В спальню идти не хотелось. Он посмотрел в сторону маленького диванчика, который с некоторых пор сиротствовал в углу, где когда-то рядом находились столик и большое кресло. Она – эта когда-то худенькая, светленькая – решила убрать из кабинета лишние, как она определила, вещи, и с тех пор диванчик, наверное, сильно скучал без своих мебельных собратьев. Он осторожно подошёл к нему, грузно опустился на мягкую поверхность и блаженно откинулся на спинку, словно неожиданно нашёл своего старого друга. Отсюда, из угла кабинета, освещённого всего лишь большой настольной лампой, всё обозримое в сумраке пространство почему-то напомнило ему первый фильм, который они смотрели вместе. Он не очень точно помнил, о чём было кино. На экране мелькали чёрно-белые кадры о людях, вернувшихся с войны, и разыгрывалась драма между плохим партийным начальником и студентом – фронтовиком, у которого несправедливо арестовали отца. Он с беленькой сидел в последнем ряду, и думы его совсем не были заняты происходящим на экране. Не для фильма они сюда пришли – погода в этот вечер их не обрадовала: холодный ветер неожиданно набросился на город. В конце весны это случалось, но сегодня, после вчерашнего тёплого дня, холод не входил в их планы. Она первой предложила спрятаться в кинозале, где должно быть тепло и сухо.

Он коснулся ладонью её руки, которую она разместила на подлокотнике. Вообще-то, в киношках кресла в те времена были неудобные. Фанерные сиденья, когда посетитель вставал, со стуком опрокидывались, узкие подлокотники не помещали локти и руки соседей. Но им это не мешало. Им было тепло и уютно.

Старик закрыл глаза, и ему вновь представилась картина, как он крепко сжал её ладошку и, повернувшись в её сторону, попытался, хотя бы в щёку, её поцеловать. Почувствовав его желание, она не отстранилась от него, а, наоборот, чуточку, насколько позволяло сиденье, придвинулась к нему, и их губы встретились в первом, совсем неумелом поцелуе. Он вспомнил, как он в тот вечер вернулся домой и мысленно повторял всего три слова: «Я её поцеловал». Ему совсем не спалось, хотя завтра надо было рано вставать на практику, но сон не шёл, и разные мысли блуждали в его счастливой голове.

Практику они проходили на настоящем заводе. Так получилось, что после учебного класса, где их мало-мальски научили работать на станках, его с Длинным разлучили. Прикрепили их к разным цехам. Длинного определили в цех к станочникам, а Толстого – в инструментальный. В инструментальном народу было немного, и станков тоже. Даже можно было сказать, что наблюдалась относительная тишина. И когда Толстому поручили обработать большую деталь и его фреза с визгом врезалась в металл, сосед, пожилой рабочий, покачал головой, подошёл к нему и, перекрывая шум станка, прокричал:

– Сынок, ты вот что…

Потом он замахал руками, показывая, что надо бы Толстому остановить станок, и, когда визг фрезы и гул станка прекратились, он продолжил свою фразу:

– Ты вот что. Не бери сразу толщину, работай потихоньку, по нескольку миллиметров, а то фрезу загубишь, да и шум от тебя на весь цех. Это нехорошо.

Рабочий наклонился к детали, которую Толстый закрепил на станине, осмотрел фрезу и произнёс:

– Ты в каком классе?

– Выпускной, – почему-то хмуро ответил Толстый.

– Ага, – дружелюбно отреагировал рабочий. – Он ещё раз внимательно посмотрел на деталь и произнёс: – Я бы фрезу заменил, тута другая нужна.

Толстый хмуро кивнул и застыл в ожидании дальнейших указаний.

– Ты вот-ка сними её, – произнёс рабочий.

Толстый подхватил ключ и открутил шпиндель. Фреза оказалась в руках рабочего, и он, покачав головой, изрёк:

– Эту отнеси, сдай, а попроси… – Он озвучил другую маркировку инструмента, которую Толстый сразу не запомнил, но повернулся и в задумчивости двинулся в сторону кладовой. У окошка, за которым проглядывалась пожилая женщина в тёмном платочке, он остановился, протянул ей только что вынутый из патрона инструмент и тихо произнёс:

– Это не годится.

Кладовщица приняла от него фрезу и спросила:

– А какую ж надо?

Толстый напрягся, но вспомнить новое название не смог и, пролепетав «Я сейчас», двинулся назад к своему рабочему месту.

– Заменил? – таким вопросом встретил его рабочий, но, заметив, что у Толстого в руках ничего нет, немного удивлённо произнёс: – Нету, что ли?

Толстый насупился и ответил:

– Я забыл.

– Это ничего, это мы сейчас исправим, – сочувственно произнёс рабочий и добавил: – Ты, сынок, не тушуйся, спроси, если что. А эту… – он махнул в сторону головки шпинделя, – эту я тебе принесу.

Через пару минут он вернулся с новой фрезой и со словами «На, держи» протянул её Толстому.

– Я, когда был молодым, вроде тебя, тоже… – продолжил разговор рабочий, – тоже немного соображал. Это ничего, это потом пройдёт. Начнёшь работать – опыт придёт. Куда после учёбы пойдёшь? – спросил он. – К нам или ещё куда?

– Ещё не решил, – дипломатично ответил Толстый.

– Наш завод известный. Большой завод, – гордо произнёс рабочий. – У нас славно и в войну работали, фронту давали… Отец-то, небось, воевал?

Толстый потупился и молча установил фрезу.

– Ну так, на фронт работал, как я, – продолжил разговор рабочий. – Всё для фронта. Так говорили тогда.

Толстый кивнул, выставил в размер фрезу и включил станок.

– Ну и ладно, – услышал он сквозь шум движка голос рабочего и осторожно, вручную подал деталь под фрезу.

Он помнил, как пахло в цеху. Пахло машинным маслом, металлом и ещё чем-то таким, как будто что-то жгли не до конца, а потушив, забыли горелое на чёрном, пропитанном заводскими жидкостями до самого подвала полу. Он помнил свою практику, от которой имел немного удовольствия, разве только что два дня без уроков получались вроде как продолжением выходных. Рабочий дядька ему не понравился, хотя и помог ему с большой деталью. Приставал этот дядька с разговорами разными, а мастер, который давал ему задания и отвечавший за него, не очень – то опекал школяра. Молодой мастер всё время торопился – скажет, что делать, и исчезнет на пару часов. А рабочему дядьке он то ли понравился, то ли дядьке скучно было работать у своего станка, потому что цех не имел твёрдого плана, а всего лишь обслуживал основные производства. Дядька всё допытывался: куда парень пойдёт после школы? А парень совсем не собирался становиться к станку и каждый день вдыхать запахи металла и смазочных веществ, но напрямую сказать об этом рабочему дядьке не смел – опасался испортить мнение о себе как о трудолюбивом молодом человеке, стремящимся к чему – то хорошему, понятному рабочему дядьке.

– А отец-то у тебя кто? – однажды спросил его дядька. – Я от отца профессию перенял.

Толстый, как обычно, не выспавшийся с утра, потому что цех начинал работу гораздо раньше начала занятий в школе, невесело ответил, что не знает, чем занимается его отец.

– А-а… – как будто удивился дядька, но тут же понимающе кивнул и произнёс: – Это ничего, главное – мать. Она родительница, потому и главная.

Толстый угукнул и, кивнув, включил станок – ему работать надо было, а не на отвлечённые темы разговоры разговаривать.

Он до сих пор помнил эти разговоры. Дядька мучил его вопросами, а он совсем не понимал, что дядьке от него нужно.

А уже потом, гораздо позже, он начал понимать этого дядьку. Дядька – рабочий хотел уточнить для себя, кто ему придёт на смену, и не только на этом заводе, а и вообще, потому что дядька помнил и знал войну, много чего повидал в жизни, а молодые её ещё мало знали, и, главное, трудностей у них, с его точки зрения, было мало.

***

Математичка – худая, ещё нестарая женщина, всегда одетая в серое, – в очередной раз, поджав тонкие губки, изрекла: