Возвращение

Секретарша сочувственно покачала головой и спросила:

– Что же вы такое написали, если, конечно, не секрет юности?

– Секрет юности… – тихо посмеиваясь, повторяет старик. – Конечно, секрет, но время… Время все секреты раскрывает. Уже давно нет этого секрета. – Старик, продолжая улыбаться, рассказывает о том, что он написал в сочинении: – А написал я о том, что много у меня мечтаний и что я ещё не выбрал главную мечту, потому что ещё не знаю, кем буду. Не выбрал я себе ещё профессию. Буду пока что учиться, а когда школу закончу, тогда и выбирать буду чем заняться. – Старик затих, но через несколько секунд эмоционально продолжил: – Ещё что-то накарябал про то, что у всех так может быть, что мечта не одна бывает, много их в голове витает до поры до времени, пока не выберешь себе что-то главное.

Секретарша слегка удивлённо покачала головой и спросила:

– И это всё сочинение?

– Всё, – уверенно ответил старик и сразу же добавил: – На два листа получилось. Это я точно помню.

– Этого хватило для учительницы? – спросила секретарша.

– В смысле объёма – да, а по содержанию…

– По содержанию, я поняла, ей не понравилось, – продолжила секретарша.

– Ага, совсем не понравилось, – подтвердил старик. – А главная её претензия заключалась в том…

– В том, что вы не захотели написать про милиционеров или про пожарников, – весело перебила его секретарша.

– Вот именно, – воскликнул старик. – Вы, конечно, правы.

– Простите, шеф, а слабо было про милиционера… – продолжает, улыбаясь, секретарша.

– Слабо, конечно, слабо, – соглашается старик и смеётся.

Отсмеявшись около минуты, они молча пьют чай, и разговор продолжается.

– А если серьёзно, то можно сказать, что за нас, за наше воспитание взялись основательно, – произнёс старик.

***

Он надолго задумался и несколько минут молча смотрел в окно, где начало лета располагало к тихим и приятным размышлениям об отдыхе где – то в уютном месте среди природы, желательно у воды, о тихом, тёплом ветерке, который нежно поглаживает ещё совсем незагорелую кожу, и хочется находиться в этом состоянии довольно долго, пока не проснётся какая-нибудь оригинальная идея, разбудит разнеженное сознание и закипит работа мыслей.

«Кипящие мысли – интересная ассоциация», – подумал старик и вспомнил, что говорила, со слов матери, учительница.

– Разве так можно? – говорила литературша. – Мальчик уже большой и должен правильно мыслить, должен мечтать о чём – то полезном для общества, а не витать в облаках… Мы же хотим воспитать гражданина – патриота, борца, хотим воспитать деятельного члена общества, а здесь налицо что-то неопределённое, несложившаяся личность…

Мать повторяла ему эти слова, и ему показалось, что ей они не нравятся и учительница ей тоже не нравится, но…

– Но другой учительницы у нас не было, – произнёс он еле слышно и внимательно посмотрел на секретаршу. – Ведь так оно и было? – произнёс он и спросил: – Вы согласны со мной?

– В каком смысле? – переспросила секретарша.

– В смысле учителей, – ответил старик и, вдохнув побольше воздуха, долго его выдыхал.

– Я не очень поняла вас, – ответила секретарша и внимательно посмотрела на него. – Вы хотите сказать, что у вас были плохие учителя? – произнесла она и замолчала в ожидании ответа.

Старик покачал головой и, слегка улыбнувшись, произнёс:

– Ни в коем случае, что вы! Я так не думаю, – произнёс он. – Учителя у нас были отменные, знали своё дело…

– Так вам они нравились? – спросила секретарша.

Старик поморщился и недовольно ответил:

– Слово неправильное – «нравились»… Хотя, прошу прощения, вы правы: они нравились. Строгие были, а потому и знали мы много. Знали много того, что сейчас кажется неважным. Жили не так, как сейчас.

– Да, не так, как сейчас, – согласилась секретарша. – Но это уже…

– Это уже брюзжание, – дополнил её старик.

Секретарша покачала головой и тихо возразила:

– Они, нынешняя молодёжь, когда поумнеет, так же говорить будет, так что всё правильно.

Старик согласно кивнул и повторил:

– Так что всё правильно. Давайте так и думать, что всё правильно, – добавил он недовольно. – Тогда и дёргаться нам не следует.

Секретарша молчит и внимательно смотрит на старика, и со стороны кажется, что она готова с ним согласиться, но с некоторыми оговорками.

– Молчите – значит, согласны со мной или… – Старик встаёт, подходит к окну и, не оборачиваясь, ворчит: – Поздно нам дёргаться. Поздно… Мы своё уже отдёргались.

– А вот и нет! Вот и нет, – возражает секретарша. – Вы, шеф, зря так… Он же сказал, что только вам и доверяют… У вас есть имя, есть авторитет.

– А у них есть… – Старик тихонько поёт: – Зарю встречает поезд наш, летит в просторы светлые, мы взяли в путь один багаж – свои мечты, свои мечты, мечты заветные.

– Да, может быть, может быть… – неуверенно произносит секретарша. – Но у вас… вы же сами говорили: были годы после большой войны, и всё казалось… – Она запнулась, не зная, как обозначить то время и через несколько секунд продолжила: – Великое время было. Казалось, что все были победителями. Воспитывали нового человека – человека коллективного, которому всё по плечу и…

– И мечтали о светлом будущем, – продолжил её мысль старик.

– Не только мечтали, – замечает секретарша. – Знали, что это светлое будущее обязательно наступит.

Старик оборачивается, возвращается на место и отвечает:

– Точно знали. Но не все были героями. Отец не считал себя героем, и сосед контуженный не считал себя героем. Они молчали про войну… Они не распространялись на эту тему… Почему?

Секретарша смотрит на старика и, опустив голову, тихо отвечает:

– Я не знаю.

– Я тоже не знаю, – вторит ей старик и вслух вспоминает: – Отец почему-то рассказывал бытовые случаи, а не про саму войну. Рассказывал, как они после боёв с форсированием большой реки двигались по территории страны, которая…

Старик задумался и слово «которая» повторил несколько раз, на что секретарша сначала слегка удивилась, а затем, когда старик так и не смог обозначить название страны, сочувственно произнесла:

– Много их было, этих стран, – разве все запомнишь?

– Не в этом дело, не в памяти, – отреагировал старик. – Тогда я не понимал, в чём дело. Просто не задумывался над этим. А сейчас, то есть потом, когда поумнел, то понял… – Он несколько секунд молчал, а затем, улыбнувшись, продолжил: – Всё очень просто. Просто это сейчас. А тогда было непросто. Тогда она, страна эта, была дружественной, точнее – стала дружественной, а в войне на стороне врага была. Так вот, отец рассказывал, как они двигались вдоль большого озера, по берегу которого стояли богатые, как говорил отец, дома, брошенные хозяевами. Удивление наших было оттого, что всё, почти вся утварь была на месте. Казалось, что жители собрались и спешно покинули эти места. В подвалах запасы вина несметные при каждом доме. Отец так и говорил: «Изобилие всякого виноградного, чего в наших краях не сыщется» и добавлял фразу, мне понятную: «Эка буржуи местные жили, в большом достатке». А потом, после войны там буржуев не стало. Но то, что они воевали против нас, – то замалчивалось. Считалось, что раз теперь они друзья, то старое не стоит ворошить.

– Кто старое помянет, тому… – прошептала секретарша.

– Да-да, – поспешил согласиться старик, но как-то неуверенно и сразу же возразил: – Но историю забывать нельзя. Забудешь, предашь забвению и она тебя предаст. Вот и я стараюсь не забывать.

Старик слегка нахмурился, что-то вспомнил и вновь разговорился:

– Бывал я в тех местах. Похоже, в тех, но когда уже всё поменялось. Туристом проезжал вдоль этого озера, и казалось мне, что местность с домами и садами та же, что и отец видел тогда, после боёв. Те же дома, то же озеро, да и путь наш лежал к лесам, где отец войну закончил; недалеко от одной из столиц, которую наш Верховный главнокомандующий спас от разрушений. Смотрел я на эти домики и думал, что вот и мне сподобилось здесь побывать, и время вроде слилось в единый поток, и как будто отец и я где-то здесь совсем рядом, только разделены мы несколькими десятками лет. Вот вам и связь поколений, которой нынче, мне кажется, не хватает, – завершил свой монолог старик, посмотрел на секретаршу и спросил: – Вы-то меня понимаете? Должны понимать. Нам это крайне необходимо, – добавил он и замолчал.

– Я понимаю, – тихо ответила секретарша. – Мне это сделать легко, а им… Она отвернулась и посмотрела в окно. – А им – я имею в виду нашу молодёжь – им сложнее. Но это потом преодолеют, – потом, когда станут старше и мудрее. Когда наши слова и мысли поселятся невзначай в их душах. А это произойдёт обязательно – это закон жизни. Так должно быть.

– Так должно быть, – повторил старик и подумал, что Толстому, наверное, было понять сложнее, ведь у него не было отца-фронтовика. – Кто бы ему свои мысли передал – бабка, которая всю войну просидела в деревянном доме на окраине большого города? У неё дрова были, заготовки с огорода были, у неё было всё не так страшно, как у остальных, которые остались без еды в каменном мешке города, окружённого врагами. Не то что моя мама, голодная и замерзающая в первую страшную зиму войны. Как ей удалось выжить? Как… Не нам судить. Как оно было и как будет? Но мы всё равно в ответе за всё, что было до нас. – Что, думаете, банально? – спросил старик. – Думаете, зря я так ответственность на себя или вину возлагаю? Мол, старик, из ума выжил…

– Что вы, шеф, я так не думаю! – испуганно ответила секретарша. – Ни в коем случае я так не думаю. Вы же знаете.

– Простите, это я что-то зря раскипятился, – произнёс старик. – Воспоминания разволновали – это дело весьма волнительное.

***

«А как же его по батюшке? – подумал он, едва проснувшись. – Да, совсем не помню, помню только фамилию и имя. Никогда его по отчеству не называл. А зачем – в школе звали Длинный, и всё было ясно».

– Ты опять уснул в кабинете, – услышал он из-за двери.

Вставать не хотелось, за шторами уже вовсю светило утреннее летнее солнце, и он вспомнил, что отца Длинного он совсем не знал. Видел его всего-то пару раз. «Нормальный дядька, только сильно сутулый и худой, совсем как мой прадед, только моложе».

– Я же просила тебя не спать в кабинете! – услышал он снова из-за двери и подумал, что надо бы ей что-то ответить. Сказать, что он заснул случайно, много работал и заснул.

«Так не отвертишься, – подумал он. – Придётся вставать и что-то говорить».

Он медленно повернулся набок, осторожно спустил одну ногу на пол и с полминуты раздумывал, как подняться: сразу или ещё немного посидеть на диванчике, поразмышлять, чем бы заняться с утра.

– Ты помнишь, сегодня мы у…. – Она громко произнесла фамилию их давних знакомых и спросила: – Ты обещал пристроить их внука. Не забыл?

«Что я там наобещал? – подумал он и нехотя поднялся с дивана. – Скажешь впопыхах, а потом…»

– А почему сегодня? – прохрипел он через дверь. – У меня много дел.

– Какие дела? – возмутилась она. – Сегодня выходной, ты что, забыл?

– Забыл, не забыл, – проворчал он и подошёл к окну, раздвинул шторы и прищурился от яркого света. – Хорошо, когда лето, – прошептал он, поправил на себе халат и двинулся к двери. Она, увидев его на пороге, покачала головой и строго заявила:

– Я запрещаю тебе ночевать в кабинете! Это для тебя не солидно. Посмотри на себя, в каком ты виде! Это всё результат неправильного сна.

А он промолчал, только, опустив глаза, попытался прошмыгнуть в ванную, но не тут-то было. Она преградила ему путь и начала нудить. Он знал, что минут пять её не стоит прерывать, но в этот раз почему-то громко перебил её:

– Он говорил мне, что ты кривляка, – тихо произнёс он. – А я возражал.

Она не сразу поняла, о чём говорит старик, и, не прекращая увещевать его по поводу неправильного сна, захлопала веками и мельком спросила:

– Кто «он»?

– Длинный, – буркнул он.

– Я не знаю никакого Длинного. Ты в своём уме? – произносит она и продолжает нудить.

«Длинный всё-таки был прав, только не знал он, что она не Кривляка, а Говорилка», – думает он и молчит.

– Кстати, ты уже знаешь, куда его пристроишь? – спросила она.

– Кого? – переспросил он.

– Та-ак… – многозначительно произнесла она, словно он сотворил нечто совсем плохое и вызывающее. – Та-ак, – повторила она. – Ты в последнее время совсем не слушаешь меня. Это плохо, друг мой. Это очень плохо. – Она укоризненно посмотрена на него и, вздохнув, произнесла: – А когда-то… – Покачала головой и продолжила: – А когда-то ты глаз не мог оторвать.

– Да и ты называла меня не «друг мой», – парировал он, а… – Он сделал небольшую паузу, пытаясь вспомнить, как она называла его. – Как же ты меня называла? – произнёс он и вопросительно посмотрел на неё.

Она усмехнулась и прошептала:

– Наверное, «солнышко».

– Наверное, «солнышко», – тихо повторил он и добавил: – «Толстый солнышко» – звучит смешно.

Старушка кивнула и согласилась:

– Толстый – это псевдоним. – При этом она сделала протяжное ударение на букве «О» и, улыбнувшись, спросила: – Интересно, кем стал твой Длинный, неужели тоже солнышком?

– Не знаю, – буркнул он и прошёл в ванную. – Солнышко, – недовольно произнёс он, показывая язык зеркалу. – Даже не заходящее, а… – Он поскрябал лёгкую щетину на подбородке и, хмыкнув своему отражению, прохрипел: – Солнышко потрёпанное, что ты помнишь, склеротик? – Он прокашлялся и густо нанёс пену на щёки и шею. Прищурился, разглядывая свою физиономию, и, стараясь не сильно шевелить губами, пробубнил: – Дед Мороз. Уже давно Дед Мороз. Сиротствующий.

Он осторожно провёл бритвой по правой щеке и вспомнил, что прадед редко брился и выглядел поэтому мрачновато. Особенно помрачнел он после смерти прабабки, разговаривал редко, что-то, скорее всего, машинально делал по хозяйству: следил за небольшим садом, некоторое время держал свинью, за домом летом выращивал картошку и, пожалуй, всё из больших дел. Правнука он вроде как и не замечал, на что правнук не очень-то реагировал, но однажды поступок прадеда его удивил, и даже более того – вызвал некоторое восхищение.

Они с Длинным запускали вертолётик, который представлял собой пропеллер, изготовленный из тонкого листа алюминия, и витой стержень, на который этот пропеллер насаживался. Снизу проведёшь металлической трубкой, раскрутишь винт – и он летит ввысь на довольно приличную высоту, почти до самого конька дома. Они по очереди запускали вертолётик, и после энного количества пусков спонтанно родилась идея сделать второй такой же вертолёт, тем более что конструкция металлического изделия им показалась несложной. Винт был вырезан ножницами по металлу без особых сложностей, а вот витой стержень оказалось сделать из проволоки посложней. Длинный аккуратно молотком пытался расплющить проволоку, чтобы сделать из неё ровную нетолстую полоску, но получалось неровно и для винта совсем не годилось. Угрюмый дед уже несколько раз проходил мимо, но казалось, что их возню с проволокой не замечал, и только когда они оба остановились в попытках сотворить ровную полоску, подошёл к верстаку, молча отрезал необходимый кусок проволоки и за несколько минут, ловко постукивая молотком, изготовил для них витой стержень.

Дед положил стержень на верстак и, ничего не говоря, удалился по своим делам, а пацаны сразу же испытали изделия и были весьма довольны вторым вертолётиком.

«Угрюмый дед много чего умел, – подумал он, заканчивая бритьё. – Но, наверное, не хотел показывать».

– А я совсем его не знал, – произнёс он своему отражению в зеркале и встал под душ.

Тёплые струи приятно падали на спину, и ему нравилось так стоять и не думать ни о чём. Ни о том, что сегодня придётся идти в гости, что – то говорить, общаться с хозяевами, как-то ответить им про внука, которого он, конечно, не знал, куда пристроить, но, пожалуй, пристроит его обязательно. Он вспомнил, что этот внук, уже здоровенный детина, которому давно было бы пора где-нибудь трудиться, ещё сидел дома и что-то там творил.

– Хренов дизайнер! – пробубнил он и закрыл кран. – Таких сейчас много развелось, только… Что «только»? – спросил он сам себя и набросил на спину большое полотенце. – Что я могу сказать по этому поводу? Могу сказать, что новое поколение не такое, как мы, – произнёс он. – Так это им известно – этим их не проймёшь. Да и зачем их пронимать? Нас – то не пронимали… Стоп… – Он резко остановил свои рассуждения. – Как же нас не пронимали? Ещё как воспитывали! Чего только не внушали! Вбивали, вколачивали, можно сказать, кувалдой необходимые истины. Учиться, учиться и ещё раз учиться! – громко произнёс он. – Получать профессию, строить светлое будущее – вот как нас воспитывали. И мы учились, работали, а не…

– Ты с кем там разговариваешь? – услышал он из-за двери.

– С молодёжью, – буркнул он и, накинув халат, вышел из ванной.

Она строго посмотрела на него и произнесла:

– Поторопись, пожалуйста. Сейчас не до разговоров.