— Там, в моей седельной сумке, есть запасная одежда, — кивнул Илай в сторону привязанного к дереву коня, не отрываясь от костра. — Достань мою рубаху, тебе она, как платье будет. Переоденься и плащом сверху замотайся, пока одежда не высохнет.
Я хотела было возмущенно открыть рот, но ледяной ветер, скользнувший по мокрому платью, мигом выдул из меня всю княжескую гордость.
Укрывшись за широким крупом его коня и уповая на то, что в пляшущих тенях от костра Илай ничего не разглядит, я окоченевшими пальцами расшнуровала платье и стянула с себя мерзкую, холодную ткань. Закутавшись в мужскую рубаху, я невольно оценила: она была на удивление тонкой, мягкой выделки, явно не из дешевых. Рубашка и правда доходила мне до бедер, но светить перед Илаем голыми ногами я не рискнула и наглухо запахнулась в его тяжелый плащ.
Я вернулась к огню, который уже весело пожирал сухие ветки, и села на бревно, поджав под себя ноги.
— И чего ты в воду полезла, глупая? — беззлобно спросил Илай, ковыряя в костре палкой.
— Я венок отпускала, — недовольно надула губы я. — И вообще, я бы не свалилась, если бы некоторые не подкрадывались со спины, как тати!
Илай лишь фыркнул, скрывая улыбку. Он сидел напротив, суша низ своих штанин прямо на себе, просто вытянув длинные ноги к огню. А мокрую рубаху он уже снял и раскинул на бревне рядом с собой.
При виде его обнаженного торса, испещренного белесыми росчерками старых шрамов, у меня пересохло во рту. Я стремительно смутилась и отвела взгляд, с остервенением принявшись развешивать на ветках свое платье. Потом начала вытирать плащом волосы. Без ленты моя коса распалась, и мокрые русые пряди тяжелой волной скользнули по плечам.
Илай, подбросив в огонь толстую ветку, резко подался вперед и навис надо мной. Опираясь руками о бревно по обе стороны от меня, он оказался так близко, что я опять забыла, как дышать.
Я вжалась спиной в кору, во все глаза глядя на него. Илай мимолетно, чуть грустно улыбнулся и, протянув руку, мягко накинул капюшон плаща мне на мокрую голову, случайно скользнув костяшками пальцев по моей щеке.
— Простынешь еще. Твоя болезнь жениха точно не порадует.
Я поспешно опустила лицо, пряча густой румянец в тени капюшона.
Светлая, ну видела же я на княжьем дворе дружинников и пошире в плечах, и лицом посимпатичнее! Мысленно приводила я себя в чувство, слушая бешеный стук собственного сердца. Что ж я на него так заглядываюсь?!
— И куда же, кстати, делся твой распрекрасный нареченный? — как ни в чем не бывало поинтересовался Илай, возвращаясь на свое место.
— Никуда он не делся. В столице живет.
— Тогда это вдвойне странно, Риска. При живом и здоровом женихе — и вдруг венки по речке пускаешь? Или ты не в курсе, какую плату за них парни в кустах требуют?
— Знаю! — огрызнулась я. — Потому и ушла от всех, чтобы никто не словил!
— А-а-а, так это был стратегический маневр, целый план! — издевательски протянул Илай. — А я-то решил, что ты с горя утопиться пришла. От неразделенной любви и тяжкой тоски.
— Это еще по кому? — возмущенно подпрыгнула я на бревне.
— Ну, по мне, например, — самодовольно ухмыльнулся Илай.
— Да больно нужно! Я тебе уже сто раз говорила: у меня жених есть!
— Помню! — примирительно поднял он руки. — Умный, благородный и писаный красавец… Только вот незадача: почему-то при наличии такого идеала ты опять разгуливаешь одна по темному лесу. Заставляет задуматься.
— Да ничего ты в жизни моей не понимаешь! Ни обо мне, ни о нем!
— Признаю, не понимаю, — легко согласился Илай. Его голос вдруг потерял всякую насмешливость и зазвучал глухо и серьезно: — Но это только потому, что ты не даешь мне ни единого шанса узнать. А согласись, Риса… мы встречаемся с тобой вот так случайно уже в третий раз. Светлая явно на что-то непрозрачно намекает.
— Скорее Темная к нехорошему толкает, — пробурчала я, судорожно вцепившись в края плаща, натягивая их на себя все туже, лишь бы создать преграду между нами. Я не смотрела на него, но его присутствие и запах обволакивали меня коконом.
Где-то вдалеке, со стороны деревни, раздались крики.
— Веселье затихает, — прислушался Илай. — Скоро они спохватятся, что тебя нет. Начнут искать. Нам пора.
— Ох, мамочки, надо бежать! — вскочила на ноги я. — Но мое платье! Оно же насквозь мокрое, хоть выжимай!
— Ну уж извини, я боец, а не маг огня. Высушить не смогу. Пойдешь в рубахе. Дарю.
Я лихорадочно сгребла в охапку тяжелое влажное платье. Илай профессионально растоптал и закидал землей костер, не оставив и следа нашего пребывания. Затем он усадил меня в седло своего коня, а сам взял его под уздцы и повел по неприметной лесной тропке в сторону деревни.
Мы шли в густой, давящей тишине. Только мерно хрустели ветки под копытами коня.
Неожиданно Илай прервал молчание, не оборачиваясь:
— Риса, а ты когда в Навиград возвращаешься?
— На днях, — глухо отозвалась я.
— Славно.
— Тебе не нравится, что я здесь? Глаза мозолю? — обида вдруг кольнула меня прямо в сердце.
Илай остановил коня и медленно обернулся ко мне. В полумраке леса его лицо казалось высеченным из камня. — Я рад тебя видеть, Риса. Ты даже не представляешь как. Но лучше, если уедешь в столицу. Мне так будет гораздо спокойнее.
Он помолчал щепу, а потом вдруг шагнул вплотную к стремени и, поймав мой растерянный взгляд, добавил: — Ну если только ты все-таки не передумала и не решила тайно сбежать со мной. Прямо сейчас. Я ведь предлагал.
Меня бросило в жар. Сердце готово было проломить ребра и крикнуть «Да!», но губы, воспитанные жесткой придворной дисциплиной, произнесли совсем другое:
— Ты мой венок из реки не выловил. Значит, не суженый. Таковы правила.
— Я выловил тебя саму! — отчаянно качнул головой Илай. — Это, по-моему, посерьезней будет.
— Нет, только венок считается… — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.
Река протекала совсем близко к околице, и мы быстро добрались до окраины Большой Велки, а потом и к дому старосты Добрана. В ночной темноте, крадущиеся вдоль заборов, мы запросто могли сойти за парочку местных влюбленных, возвращающихся с гуляний.
У крыльца Илай помог мне спешиться. Я неловко соскользнула с высокого крупа коня и угодила прямо в его руки. Он задержал меня в своих объятиях на лишнюю, мучительно долгую щепу, прежде чем аккуратно поставить на землю. Мы стояли вплотную. Наши глаза встретились в темноте. Воздух между нами звенел от невысказанных слов. Но признания так и не прозвучали.
— Уезжай домой, Риса, — хрипло, почти с мольбой произнес он. — И чем скорее — тем лучше.
Я, все еще кутаясь в его необъятный плащ, лишь мелко закивала. Говорить я не могла — в горле стоял тугой ком.
Осторожно поднявшись по деревянным ступеням, я бесшумно толкнула дверь. Хвала Светлой, старые петли не скрипнули. Эту половину избы староста полностью выделил мне, поэтому, к счастью, никто не видел ни моего возвращения глубокой ночью, ни того, что княжна Эсмара щеголяет в мужской рубахе. Я рухнула на кровать прямо в ней и уснула без сновидений, едва моя голова коснулась подушки.
Разбудил меня гомон домашней птицы и топот во дворе — деревня просыпалась рано. Я вскочила, как ужаленная, наскоро умылась ледяной водой из кувшина и привела себя в порядок. Мое платье, развешанное на горячей печи, высохло до хруста, и теперь ничто не напоминало о моих ночных купаниях.
Поправила подол и, глубоко вздохнув, я толкнула тяжелую входную дверь, чтобы выйти на двор. И замерла на пороге, широко распахнув глаза. Сердце пропустило удар.
На верхней ступеньке крыльца, ровно посередине, лежал мой венок. Чуть помятый и все еще мокрый. На нем не хватало длинной алой ленты.
Глава 6. Орисия
Закончив все дела в Велке, я с облегчением выдохнула. Моя небольшая свита уже запрягала лошадей, готовясь к возвращению в Навиград. Я предвкушала мягкую перину и ванну, когда со стороны дальнего леса показалась странная, медленно бредущая процессия.
Присмотревшись, я поняла, что это деревенские охотники. Но возвращались они не в полном составе, и почти все, кто шел на своих ногах, волокли на себе тяжелораненых товарищей.
Сердце кольнуло тревогой. Я немедленно бросила поводья кобылы и поспешила за процессией в самый просторный дом, куда заносили пострадавших. Внутри пахло кровью, застарелым потом и травами. Один мужчина, в изодранной одежде, лежал на столе без сознания. Другие имели травмы разной степени тяжести, я увидела глубокие царапины на молодом парне и сломанную руку у седого мужчины.
Знахарь Лесовур уже хлопотал над самым тяжелым охотником. Лицо его потемнело от беспокойства: кожа раненого была белее мела, дыхание срывалось на хрип, начался жар, а рваные, глубокие порезы на груди уже воспалились.
Не раздумывая, я закатала рукава платья и, не обращая внимания на потрясенные взгляды своих дружинников, активно взялась за дело. Начала промывать и перевязывать раны тем, кто был в сознании.
— Княжна, благодарствую вам за помощь, — пробормотал Лесовур, не отрываясь от своего пациента. — На столе у окна стоят мази. Возьмите ту, что в глиняной плошке с синей крышкой. Это выжимка из эмриса20[20], она вытянет заразу.
Рыжий, коренастый парень, чье плечо я как раз осторожно обмывала от крови, с нескрываемым изумлением уставился на меня янтарными глазами. Я постаралась улыбнуться ему как можно спокойнее, чтобы не пугать еще больше, и, взяв нужную мазь, принялась наносить ее на рану.
Спустя лучину, когда плечо было туго перебинтовано, я осмотрела глубокий порез на его предплечье.
— Эту рану просто заматывать нельзя. Надо сшить края, иначе не затянется, — уверенно заметила я.
Знахарь, бросив быстрый взгляд через плечо, коротко кивнул:
— Сможете, кьярра?
— Думаю, что да. У меня есть небольшая практика.
Хоть я и переживала, но взяла в руки иглу и нить:
— Только вот чем бы его обезболить? Отвары есть?
— Ядреных нет, кончились. А слабые не помогут, — покачал головой Лесовур. — Ничего, когти саблезубого карьяна21[21] Жар как-то выдержал, перетерпит и шов.
— Откуда в этих краях взяться карьяну?! — ахнула я.
— Сами диву даемся. Они же сроду только в гиблых землях Белой Пустоши водились. А тут, почитай, к самым околицам вышли. Но вот вам и живые свидетели, — криво, невесело усмехнулся парень, которого назвали Жаром. Он с тоской посмотрел на старшего товарища, лежавшего без памяти. — Тихора вон как расписного разделал, тварь клыкастая.
Задумчиво покачав головой, я протерла иглу настойкой и принялась за работу. Старалась шить быстро, но ровно, прикусив губу от усердия.
— А шрам-то весьма красивый выйдет, — оценил Лесовур, заглянув мне через плечо спустя пару лучин. — Аккуратные, плотные стежки. Сразу видно: девица шьет, а не я, старый пень.
— Вот и пригодились уроки вышивки, — криво улыбнулась я, завязывая узелок. — Вам бы в ученицы девушек брать, многие шьют лучше меня.
— Ох, нет. Девицы, они такие: крестиком шить горазды, а как кровь увидят, грязь да муки человеческие — так в обморок. Не надобно им все это постоянно перед глазами держать.
— А вообще, вы знаете, мне ведь было совсем не больно. Княжна, у вас на удивление легкая рука! — Жар открыто, с облегчением улыбнулся мне, покрутив зашитым предплечьем.
— А вот это как раз никуда не годится! Живая плоть обязана чувствовать иглу! — Старый знахарь озабоченно вытер руки тряпкой и, оттеснив меня, подошел осматривать рыжего Жара.
— Не беспокойтесь. Это я кровь и боль заговорила, — тихо пояснила я. — От покойной матушки мне небольшая толика дара передалась.
Знахарь уважительно склонил голову:
— Это великое благо, кьярра. Ваша мать, княгиня Велирия, скольким людям жизни спасла, никому в помощи не отказывала! Такое светлое дело должно продолжаться в вас.
Дальше мы работали в сосредоточенном молчании. Через несколько долгих свечей все раненые были обихожены. Жару и еще двум молодым охотникам опасность больше не угрожала. А вот Тихор — тот самый мужчина, принявший на себя основной удар твари — так и не пришел в сознание. Лесовур, хмурясь, вытирал пот со лба и шептал, что охотник совсем плох, и шансов дожить до утра у него почти нет.
В такой ситуации я не могла уехать. Просто физически не смогла забраться в седло и отправиться в безопасный замок, зная, что мой дар, пусть и слабый, может вытащить человека с того света. Я распустила обоз, приказав охране ждать, и осталась в деревне.
Несколько дней кряду я провела у постели больного. Я читала заговоры, вливала свои крохи стихийной силы в мужчину и меняла повязки. И, хвала Светлой, случилось чудо: Тихор открыл глаза. Раны начали стремительно рубцеваться, а лихорадка спала. Его семья готова была целовать мне руки, а вся деревня теперь смотрела на меня не просто с уважением, а с каким-то благоговейным обожанием.
Только убедившись, что Тихор уверенно идет на поправку, я решилась на отъезд. Перед дорогой я зашла в избу к знахарю Лесовуру — за эти дни старик многому меня научил, щедро делясь своими знаниями о травах, раз уж сам магией не владел.
Мы мирно пили отвар, когда снаружи вдруг раздались истошные женские крики. Дверь в избу с треском распахнулась, ударившись о стену, и на пороге возник Радко, один из княжеских дружинников.
— Княжна! Быстрее! Нам надо немедленно ухо…
Он не успел договорить. Глаза его расширились от шока, изо рта хлынула кровь, и он тяжелым кулем рухнул лицом прямо на половицы.
Из его спины, подрагивая, торчала длинная стрела с черно-фиолетовым оперением.
Побелев от ужаса, я с криком бросилась к нему, но Лесовур с неожиданной для старика силой перехватил меня и отдернул назад. Он подошел к маленькому оконцу, выглянул наружу и с горьким, надрывным стоном схватился за сердце.
Я с трудом оторвала взгляд от страшного темно-бордового пятна, которое стремительно расплывалось по доскам вокруг Радко, и тоже прильнула к стеклу.
В деревне творился хаос и царила неразбериха. Со стороны главного тракта на улицы Большой Велки галопом влетали всадники. Они были закованы в черную броню, на плащах развевались фиолетовые эмблемы, а лица скрывали глухие маски — виднелись лишь холодные, расчетливые глаза. Местные мужики, выскочившие на шум кто с вилами, кто с топорами, уже замертво падали в дорожную пыль под ударами острых мечей. Вдалеке я видела, как отчаянно рубится моя немногочисленная охрана, но их было слишком мало против этой лавины конницы.
— Фаррские… Это фаррские воины, — прохрипел Лесовур, оседая на лавку.
Его страшная догадка тут же подтвердилась многократно усиленным магией властным криком нападающих:
— Сдавайтесь, эсмарцы! Бросайте оружие, и вас оставят в живых!
Снаружи непрерывно голосили женщины, заливались плачем дети, звенела сталь, и со свистом рассекали воздух стрелы. Меня затрясло крупной дрожью. Я не выдержала, вырвалась из рук знахаря и, упав на колени, перевернула Радко. Дружинник уже умер, и я ничем не могла ему помочь.
Застыв у выхода, я глядела на творящуюся бойню. Это же мои люди погибают. Подданные, которых я клялась защищать! Рука сама инстинктивно скользнула к поясу, нащупав резную рукоять кинжала, я шагнула через порог.
— Стой! Куда ты, безумная?! — отчаянно завопил вслед Лесовур.
Но я его уже не слышала и летела навстречу собственной смерти. Я не могла отсиживаться в безопасности чужого дома или бежать через задний двор, как трусливая крыса, пока на моих глазах вырезали невинных крестьян. Меня с пеленок воспитывали как будущую владычицу этих земель. Княгине нельзя прятаться за спинами!
Первое, что попалось мне на глаза: трое спешившихся фаррских головорезов зажали в угол Отиса. Он отмахивался от их мечей тяжелой деревянной оглоблей.
Не раздумывая ни щепы, я бросилась к ближайшему нападающему.
Фаррец явно не ожидал атаки со спины, да еще и от девицы в перепачканном кровью платье. Он не успел даже обернуться, когда я, вспомнив все уроки Милоша, нанесла выверенный удар под сочленение брони. Парень с хрипом осел на землю. Получилось быстро, я даже не успела осознать — убила его или только ранила. Но меня накрыла безрассудная боевая ярость. Я видела неподвижно лежащие тела знакомых людей и их перекошенные лица от мук, слышала плач и хруст костей. Чувствовала живую, пульсирующую боль своей истерзанной страны.
Двое оставшихся воинов, поняв, что девчонка с кинжалом представляет реальную угрозу, переключили внимание с Отиса на меня и стали окружать. Я крепче перехватила скользкую от пота рукоять. Вот и все. Здесь, в пыли, и закончится история Орисии, наследницы Ингвара.
Но вдруг над площадью прогремел властный, не терпящий возражений приказ:
