– Что ты имеешь в виду?
– Воровство и имею в виду.
– Где ты встретишь предприятие, чтобы работник что-то не утащил с работы? Тащат по мелочам, но кто на это обращает внимание.
– Да я не про такое воровство спрашиваю.
– Ах, вон ты о чём! Я ведь себе команду подбирал не воровать, – с обидой в голосе отвечал Дунаев, – а работать.
– И долго так рассчитываешь продержаться?
– Не понял?
– Я к тому, что в стае волков баран долго не проблеет. Тут, в Москве, это очень хорошо заметно.
– Да уж Москва обобрала матушку-старушку Россию. Похоже, сюда почти все проходимцы с бывшего Союза сбежались. И процентов семьдесят всех денег страны тут крутится. А на периферии нечем зарплаты платить, уж не говоря о пенсиях. И не платят.
– Ну, проходимцев и на периферии хватает. Иногда стыдно перед иностранцами. Никак они не могут понять, почему богатейшая в мире ресурсами страна с таким нищим и забитым народом? А ещё, почему у этого нищего народа цены перемахнули американские?
– А потому, что страна богатая, – смеялся Дунаев.
На кухне они просиживали далеко за полночь, и дело одной бутылкой вина иногда не кончалось. Но привычка рано вставать действовала безотказно.
– Так что не расстраивайся, Валера, – говорил утром за чаем Шелковников, – дольше проживёшь. Мы тут, в Москве, тоже первое время расстраивались. Да, знаешь, надоело. Плюнуть бы на всё, но ведь как-то надо жить. У тебя в Бронске квартира есть?
– У меня квартира в том городе, где я работал в управлении, осталась. А в Бронске я живу на квартире брата.
– Хорошая квартира?
– Где?
– Не у брата же.
– Нормальная, четырёхкомнатная.
– Вот и плюнь ты на своих местных уездных царьков и меняй квартиру на Москву. А работу мы тебе тут найдём. Кстати, ты, сколько там у себя получаешь?
– Средний заработок командира самолёта высшего класса плюс 20%. Таков договор.
– Не знаю, какие там у вас заработки, но здесь будешь получать много больше.
– Я бы, может быть, и ушёл, но меня ведь люди выбрали, а не назначали, как когда-то в управление. Пойми, Вадим, стыдно уходить. Перед людьми стыдно.
– А нервы себе трепать не стыдно? И ты пойми, что рано или поздно, если на твою компанию положили глаз, её приберут к рукам. Как – это другой вопрос. Скорее всего, обычным методом – всё развалят искусственно. Антимонопольного комитета у вас нет, а если и есть, то лишь на бумаге и выполняет волю тех, кто им платит. У тебя нет шансов отстоять компанию. Как это говорят: против лома нет приёма.
– Кроме другого лома.
– А другого лома, мой друг, у тебя нет. Так что подумай и принимай решение.
В самолёте Дунаев мучительно размышлял. Как он радовался, когда вернулся в Бронск. Ах, какое это непередаваемое чувство возвращения на родину! Здесь он родился, учился в школе, затем в авиационном институте. Здесь начинал работу рядовым инженером, затем стал начальником цеха, заместителем командира ОАО. Отсюда уехал в Академию ГА, после чего ему предложили работу в управлении.
В Бронск он вернулся с женой, две дочери ехать обратно отказались. Да и некуда, ведь квартиры тут давно не было. Сейчас дочери вышли замуж, завели свои семьи, квартира же там осталась бесхозной и старшая дочь сдаёт её квартирантам. Что ж, каждый делает свой бизнес, печально улыбнулся он. И вот эту квартиру и предлагает продать Шелковников и купить что-нибудь в Москве. Ну, теперь его устроит и двухкомнатная квартира. Но… снова уезжать далеко от родных с детства знакомых мест в пятьдесят лет непросто. Да и прикипел он всем сердцем к своему предприятию, к его людям. Он благодарен им за то, что когда-то из всех кандидатов они выбрали его.
Кстати о выборах. В руках у него ведомственная газета, в которой напечатана статья о резко отрицательном отношении к выборной системе вообще, и в частности в авиации. И не первая по счёту. Революционные преобразования Горбачёва в этом деле себя не оправдали, утверждал автор. Коллективы выбирают своими руководителями людей не требовательных, без достаточного опыта и умения руководства, без знаний финансового делопроизводства. Не оттого ли возросла аварийность, некоторые предприятия развалились, а другие на грани краха? Пора навести порядок в этом деле, утверждает автор, тоскуя по бывшим временам, когда руководителей назначали сверху.
Что ж, думал Дунаев, советская система назначений руководящих кадров в основном была совсем не плоха, тут нечего сказать. Тогда спрашивали строго, но ведь и давали всё необходимое. Нужно было только этим разумно распорядиться, что делали не все. Уж он-то знал об этом, работая в управлении. Сломалось, ну и чёрт с ней, ещё дадут. И давали. В каждом аэропорту он видел не один варварски раскуроченный какой-нибудь аппарат, проработавший всего три, два или даже один год.
А сейчас назначат человека, сколько с него не спрашивай – что он сделает, если ничего никто не даёт и всё буквально, любую мелочь, нужно покупать? Но ведь и денег никто уже не даёт. Даже на самое необходимое – безопасность полётов, которая стоит немало и на которую в нормальных странах тратится государство, поддерживая на нужном уровне. Так было и в Советском Союзе. Но не так теперь в России. Не оттого ли, уважаемый автор, и растёт аварийность? – мысленно спорил с ним Дунаев. Это первое.
А выбранные командиры, как правило, почти все работают честно и добросовестно, насколько можно работать в этой экономической клоаке и в этом финансовом беспределе. Многие бьются, как рыба об лёд, и не находя поддержки властей ни из центра, ни на местах в отчаянии уходят. А потом на них тычут пальцем: вот они развалили предприятие. И невдомёк им, что развалило и «забыло» эти предприятия само государство в лице его политических деятелей, которые не забывают только себя любимых. Всё остальное только следствие.
И о назначениях. В условиях дикого рынка и не менее дикой демократии вряд ли будут объективно назначаться (а, главное, отбираться) такие же компетентные люди, каковые были в советское время. Скорее всего, будут назначаться нужные люди. Это второе. И ради этого затеяна газетная шумиха части продажной прессы, которая, как панельная девка, готова лечь под первого встречного, но лишь под того, у кого больше денег.
Так думал Дунаев на высоте 11000 метров, возвращаясь из очередной поездки в Москву в министерство транспорта, где его поддерживали на словах, но почти ничего не делали практически. Да почему – почти? Вообще ничего не делали. Купайся ты там в своих делах в своём долбанном Бронске, как хочешь! Кстати, дела у тебя идут неплохо и нечего прибедняться. Вон компания с экранов телевидения не сходит. Заелись вы там, господа, заелись. На других посмотрите.
Шло самое золотое время ельцинского экономического бардака и беспредела.
––
Седьмого мая выдался тёплый, да нет, пожалуй, даже жаркий день. Праздник ветеранов, посвящённый дню Победы, был в самом разгаре. Столовая профилактория, переоборудованная под кафе была забита до отказа. За столами сидело более сотни ветеранов войны – бывших работников авиакомпании.
С приходом в предприятие Дунаева такие вечера организовывались ежегодно, и ветеранам это очень нравилось. Где ещё могут вот так собраться уже довольно старые люди? Тем более получить приличную денежную сумму, выдаваемую прямо здесь же в малом зале, где за биллиардным столом сидела девушка кассир. Стоило только подойти, назвать фамилию, расписаться и получишь деньги. Никаких документов она, кроме фамилии, ни у кого не спрашивала.
Ансамбль авиакомпании играл фронтовые песни. Недостатка спиртного, как и закусок, на столах не было, многие уже успели приложиться к рюмке не раз и с удовольствием стали подпевать. Некоторые завели оживлённые беседы, вспоминали воздушные и наземные бои, погибших друзей, взятие Берлина и другие военные операции. Но всё-таки общий настрой вечера оставался каким-то сдержанным, многие то и дело бросали взгляды на входную дверь, как будто кого-то с нетерпением ждали. И действительно они ждали. Ждали генерального директора Валерия Николаевича Дунаева, который всегда приезжал поздравлять ветеранов с праздником и никогда не опаздывал. Произнеся речь, он обычно подсаживался к кому-нибудь из знакомых фронтовиков и с удовольствием выпивал с ними несколько рюмок. А потом, когда веселье разгоралось, незаметно выходил из зала и уезжал на работу. Дальнейшее его присутствие уже было не обязательным. Ведущий программу праздника доводил её до конца обычно часа через четыре. К тому времени ветераны, изрядно наговорившись, наслушавшись поздравительных речей и загрузившись спиртным, уставали. Некоторые, несмотря на преклонный возраст, звеня орденами и медалями, лихо отплясывали, вспомнив фронтовую молодость. Но возраст брал своё. Скоро их рассаживали по автобусам и развозили по домам.
Сегодня Дунаев впервые не смог приехать на открытие праздника. Вчера пришёл приказ о ликвидации их территориального управления. Официальная мотивация – падение объёма работ и закрытие всех оставшихся приписных аэропортов.
Этим же приказом им вменялось перейти в подчинение бывшему территориальному управлению, а все нерентабельные аэропорты региона передать под юрисдикцию местных властей. Таковых насчитывалось более десяти. Это классифицированных, с искусственными взлётными полосами и ещё полтора десятка неклассифицированных, типа Ак-Чубея, рейсовых полётов в которые уже давно не было. А уж что с ними будут делать местные власти – никого не волнует. Аэропорты мелкие они без особого труда передали местным властям ещё год назад, а большие оставили, предварительно законсервировав оборудование.
Но содержать их авиации, терпя ежемесячные убытки, нет возможности. И вообще-то это решение правильное. Да вот беда, местные власти категорически отказывались брать их на свой баланс. Там ведь только с бетонными полосами сколько хлопот. Теперь приказ был подкреплён решением местных властей и тут уж хочешь – не хочешь, исполнять его придётся.
С самого утра он совещался с начальником приписных аэропортов, как лучше и быстрее это сделать, куда девать оборудование и технику. Решили: всё, что можно продать на месте – нужно продать, радиооборудование – вывезти, ну а сами здания и сооружения передать местным властям и закрыть этот вопрос в течение месяца.
– Сколько сил, средств и труда стоило, чтобы открыть эти аэропорты! – вздохнул начальник приписных аэропортов. Сам бывший лётчик, он прекрасно знал, что значит аэропорт для горной и малодоступной местности, особенно зимой. – Эх, встал бы сейчас Бобров да посмотрел, что делают с плодами его трудов! Ведь это он всё пробивал и строил.
– К сожалению обстоятельства выше нас, – печально улыбнулся Дунаев. – За символическую плату, как было в СССР, сейчас пассажира не повезёшь. – А за нормальные деньги – увы, не получится, у народа их просто нет. Да и откуда им взяться, если по три-четыре месяца не платят ни зарплат, ни пенсий. Просто поразительно, как люди выживают в такой обстановке? Да и летают ещё. Вот посмотри, – подвинул он сводку, – заграничные полёты увеличиваются ежемесячно. Ну, это конечно, челноки. Крутятся как-то.
– Почти у каждого городского жителя есть родственники в деревнях. Оттуда и везут продукты питания. А что ещё нашим людям надо?
– Ну, если так – тут никакой дефолт не страшен.
– А в деревнях его многие и не заметили, особенно там, где живут почти, что натуральным хозяйством. У меня у самого старики в деревне, так они месяцами в магазин не ходят.
– Да, страна! – встал из-за стола Дунаев. – Куда её Ельцин с Черномырдиным приведут? Как ты думаешь?
– Чего тут думать? Гнать обеих нужно в шею. Один – пьяница горький, второй – шут гороховый, такое скажет, хоть стой, хоть падай! Ну, где это видано, чтобы пенсии и зарплаты не платить? Да такого и в войну-то не было.
А вскоре вошла секретарша и сказала, что уже звонили с территориального управления и интересовались, где находится генеральный директор.
– Кто конкретно?
– Был женский голос,– доложила она, – вероятно из приёмной начальника управления. И ещё, – потупилась девушка, – просили вас не покидать кабинета, будут звонить.
«Ну, вот всё и возвращается на круги своя, – подумал Дунаев. – Недолго-то мы вкушали свободы. Теперь сиди весь день в кабинете и жди звонка начальника управления. С сегодняшнего дня он мой непосредственный начальник. Вероятно, скоро нужно будет ждать комиссию оттуда. Всё-таки больше пяти лет не были. Но как мы с ним сработаемся, если между нами стоят старые разногласия? Или сделаем вид, что ничего не было? Чёрт, а ведь он в бытность моей работы в управлении тоже был одним из замов начальника управления и всегда на собраниях, помнится, выступал на стороне шефа. Кстати, бывший начальник управления, старый друг покойного Боброва, уже довольно старый человек числится там в советниках. Да, ситуация».
Он посмотрел на лежащий на столе документ. Приказ этот, хотя и давно ожидаемый, сильно расстроил Дунаева. Тем более он знал и неофициальную версию такого решения. Катализатором ускорения и формальным поводом послужило то, что у него произошло несколько происшествий на безопасность полётов абсолютно не повлиявших. Автозаправщиком повредили самолёт Ту-154 и во время буксировки краснодарского самолёта Як-42 умудрились сломать носовую стойку. Ещё один Як-42 загорелся на рулении и его с трудом потушили, успев эвакуировать пассажиров. Кто-то умудрился в салоне пролить подсолнечное масло (пассажиры, скорее всего) и оно протекло в подпольное пространство в районе кислородного отсека. Прогремел взрыв, вспыхнул огонь. Самолёт надолго вышел из строя. Ну и пошло поехало. В целях укрепления дисциплины и безопасности полётов и т.д. и т.п.
В итоге пришёл этот приказ. Он, конечно же, был согласован и с местными властями. А возможно они, власти, и были инициаторами этого приказа. Ведь за его излишнюю самостоятельность и нежелание стелиться перед ними многие его не любят в администрации региона, в том числе и главный прокурор, никак не желающий понять, что всё ЧП, происходящие в аэропорту – это всего лишь человеческий фактор, и никто от этого не застрахован. Конечно, были такие случаи, есть и будут. Да и сам глава региона не балует его вниманием, как например нефтяников и газовиков. Впрочем, там уже давно сидят в руководителях угодные ему люди, готовые по первому требованию выполнять всё, что им скажут. А тех, выбранных народом на волне горбачёвской эйфории давно уже нет.
Как-то, проанализировав события последних шести месяцев, Дунаев сделал вывод, что работать ему осталось недолго. Месяц назад, выходя из здания Белого Дома (так модно стало называть здания губернских и республиканских администраций) он, как говорится, нос к носу столкнулся с председателем лётного профсоюза и пилотом-инструктором Галимовым, который когда-то, ещё до Заболотного, работал заместителем Боброва по лётной службе. Уже мало кто и помнил, за что его тогда сняли, кажется, за какую-то катастрофу то ли Ка-26, то ли Ан-2. Пассажиров там не было, пострадал только экипаж. Галимов ушёл на пенсию, но при горбачёвской перестройке снова вернулся и стал работать инструктором на Ту-154. На вопрос, чего они тут, в этом здании, потеряли, лётчики внятно так и не ответили, проворчали что-то про земельные участки под коттеджи. Какие к чёрту коттеджи! Кажется, это будет мой преемник, подумалось тогда Дунаеву.
Конечно, он знал, что часть лётного состава им недовольна, и они нашли понимание у профсоюза. Мотивы были таковы: он, Дунаев, не лётчик и потому не может понимать в полной мере желания и чаяния лётного состава. Особенно они недовольны были заработной платой, сравнивая её с зарплатой лётчиков иностранных. В кулуарах об этом говорили всё чаще. Другие им возражали. Иногда доходило до ругани и даже мелких стычек. А ему было обидно. Чёрт возьми, в таких непростых условиях повсеместного экономического бардака, он, не жалея своего времени и сил, работал по 18 часов в сутки. Он сделал первую отдельную авиакомпанию и смог удержать её на высоте, несмотря на чудовищные события в стране, теперь получал отрыжку, как он считал, части зажравшегося лётного, да и части наземного состава. И это в то время, когда многие предприятия лежат полностью на боку и прекратили полёты, а лётный состав разбегается, кто куда.
Конечно, всем хочется получать больше. Но разве можно сравнивать экономику той же Франции, где чаще всего бастуют лётчики недовольные зарплатой, и России?
Обиженный, он перестал ходить на лётные разборы, чем подлил ещё больше масла в огонь недовольства.
– Ему на нас наплевать! – кричали некоторые. – Когда он у нас был последний раз?
– Таксист с вокзальной площади за смену больше получает, чем мы за рейс! – громоподобным голосом вещал в курилке Владимир Палда. – Дурдом!
– А чего же в таксисты не идёшь? – ехидно осведомлялся вездесущий Устюжанин.
– Уйди, изуродую! – отмахивался тот. – Бастовать пора. Куда, чёрт возьми, смотрит наш профсоюз?
– Отделяться нужно от всех наземных служб! – поддерживали его. – Вон в штабе целый день табунами ходят люди. Чего они делают? Бумажки ворошат?
– Ага! Один с сошкой, а семеро с ложкой.
– Смотри, а то и сошки тебя лишат. Ты же в экономике – ни уха, ни рыла, а туда же! Крути свой штурвал и сопи в две дырочки, пока их не заткнули.
– Ты что ли заткнёшь? Вон диспетчерская служба отсоединилась, и получать там стали намного больше.
– Да потому, что с тебя, дурачка, они дерут три шкуры. Не успел твой самолёт из зоны ответственности выйти, как вслед уже радиограмма – плати за пролёт территории. А за что такие деньги? За то, что диспетчер здравствуй – до свиданья нам сказал?
– У них ответственность большая.
– А у нас – её нет?
– Дело в том, что самолёт превратили в дойную корову, – авторитетно говорил Самохин. – Ведь за всё нужно платить. Летишь в воздухе – плати за пролёт зоны, на земле – плати за заправку маслом, топливом и водой, платить нужно за обслуживание каждого пассажира, которого тебе посадят, за радионавигационное обслуживание, за метеорологическую консультацию, которая мне не нужна – сам синоптик, буксировку и прочее и прочее. Даже за стоянку на перроне в чужом аэропорту нужно платить. А сколько нефтяники за тонну керосина дерут? Ну и чего ж тут лётчику останется? Все хотят в рай на чужом горбу въехать.
– Так ведь всё это в стоимость билета заложено, – возражали ему.
– А на ремонт самолётов и двигателей деньги нужны? – продолжал Самохин. – А на покупку запасных частей деньги нужны? А на агрегаты и машины обслуживания? А вам бы всё только в заработную плату вбухать, и через год остановились бы.
Самохин знал, что говорил, его жена работала экономистом.
И такие разговоры возникали всё чаще.
В тот день из управления так и не позвонили. Просидев в кабинете до четырёх часов, он не выдержал, вызвал из гаража машину и поехал в профилакторий. Появление его было встречено аплодисментами. Он решил, что отсюда поедет домой, так как время работы уже кончилось. И тут к нему подошла администратор профилактория.
– Валерий Николаевич, извините, вас к телефону.
Он прошёл в комнату администратора, взял трубку. Сменный начальник ПДСП сообщил, что звонили из управления, просили разыскать генерального директора с приказанием немедленно туда позвонить. И назвал номер телефона. Дунаев помнил его, это и был номер телефона начальника управления.
– Немедленно? Скажите, что у нас уже закончился рабочий день, – немного подумав, ответил он. – Об этом звонке вы мне доложите завтра, а сегодня вы меня не нашли.
– Понял вас! – радостно ответила трубка. Работники ПДСП больше всего не любили аппаратчиков управления, с которыми оперативно вынуждены были контактировать ежедневно. Столько лет от них отдыхали и вот теперь опять…
– Им ещё два часа работать, – взглянул он на часы. – Разница во времени. А у нас рабочее время уже закончилось.
– Да, уже седьмой час.
– Поэтому мы имеем полное право расслабиться. Не правда ли? – улыбнулся он администратору.
– Конечно! – ответно улыбнулась женщина.
А он подумал, что возможно, уже завтра ему предложат лично явиться в управление. Или как оно там теперь называется? Не УГА как раньше, а какой-то УГАН. Вывески-то они поменяли и не раз. Но по старинке его, как и прежде называли управлением. И ещё подумалось, а какие функции оно теперь выполняет? Неужели осталось всё от советских времён, несмотря на прошедшие в стране перемены?
––
В середине мая над регионом установился холодный северный антициклон. Передняя его часть словно гигантский насос закачивала холодный полярный воздух с Баренцева и Карского морей, понижая температуру до такой степени, что в мелких водоёмах по ночам застывала вода, а на почве образовывались заморозки. И как следствие по утрам образовывались плотные туманы. Антициклон был малоподвижный, и давление то начинало падать, то вдруг снова поднималось, приводя в смущение синоптиков.
– Так и должно быть, – пожимала плечами Окклюзия, отмахиваясь от наседавших на неё лётчиков. – Откуда я знаю, сколько это продлится и что будет завтра? Сегодня же раньше обеда туман не рассеется, – говорила она, поколдовав над своими бумагами. – Вот глядите, температура воздуха равна точке росы. Это стопроцентная вероятность образования плотных туманов. К тому же сказывается и радиационное выхолаживание.
– Так значит, до обеда наши не пляшут? – спрашивали её. – Ну, хотя бы двести метров для взлёта наскребёте?
– Не знаю, запляшут ли ваши, а я вам ничего не наскребу, – отвечала Окклюзия, – сейчас видимость на старте 50 метров. Ждите.
Ближе к обеду весеннее солнце всё-таки делало своё дело, туман приподнимался, превращаясь в низкую нависшую над полосой облачность. Но это уже лётчиков не волновало, самолёты начинали взлетать один – за одним, и едва оторвавшись от полосы, исчезали в плотных клубах водяного пара, из которого ещё несколько минут был слышен рёв двигателей. Аэропорт начинал работать в одностороннем порядке, то есть на вылет погода была, а вот для посадки видимости ещё не хватало. Но скоро водяной пар под действием солнечного прогрева поднимался выше и тогда аэропорт входил в обычный свой рабочий режим. И так повторялось каждое утро уже несколько дней.
А по аэропорту ходили всевозможные слухи. Некоторые были правдой.
– Слышали?
– Чего?
– Говорят, что Дунаев от нас уходит, и на его место назначат Заболотного.
– Что ты болтаешь? Кто его выберет.
– Про выборы забудь, поиграли в демократию и хватит. Назначат и тебя не спросят.
– А куда же Дунаев уходит?
– Говорят в Москву на повышение.
– Да не Заболотный будет генеральным, а Галимов. Его профсоюз лётчиков выдвигает.
