Страница 5 из 8
Тут дело оказалось в том, что Лаваиль-Дар больше всего на свете предпочитал всему прочему песни и поэзию. Он был творческим юношей, который с самого раннего детства тяготел к рифме. Для него не существовало реальности, её заменяли звуки и складывающиеся буквы, которые, в свою очередь, магическим образом преобразовывались в слова, фразы, предложения.
Он искал звучание и гармонию, рифму, слог. Пытался работать в разных стопах стихосложения, таких как хорей, амфибрахий, анапест, дактиль и даже ямб. Он летал в эмпиреях. Ему не нужно было оружие, ведь оружием для него являлось слово. Ему не нужны были преступники и стражники, правые и виноватые. Ему требовалась лишь муза. И именно она оказалась истинной страстью, целью и самым главным судьёй его творчества.
Новая должность очень тяготила аристократа. Он не знал, куда от неё деваться.
Да, хорошее и даже очень хорошее жалование. Да, свой двухэтажный особняк, в котором только спален было четыре штуки. Да, карета, слуги, смотрящие начальству в рот подчинённые. Всё это – да! Но в то же время всё это – нет! Ну не лежала душа юноши к судейскому делу. Не хотел он забивать себе голову всякой ерундой. Не желал ни казнить, ни миловать. Да и вообще не желал принимать хоть какое-то участие в жизни упорядоченного общества!
А желал он одного – писать стихи и быть бардом-менестрелем! Да, он желал воплотить два различных начала в одно. И именно поэтому каждую ночь, возвращаясь из таверн и кабаков, он распевал песни и читал стихи на все лады и на всю округу. Душа просила праздника, и душа праздник получала!
Вот и сейчас, сидя за столом и подальше отодвинув рапорт о поимке на рынке разбойника-воришки четырнадцатого уровня, он, в задумчивости покусывая гусиное перо, пытался мобилизовать все внутренние ресурсы и таки суметь придумать ёмкую и всеобъемлющую рифму.
Он работал, он думал, он сочинял, он разрабатывал, невзирая ни на какие трудности, болезни, хандру и дела, он ежедневно хотя бы на немного старался увеличить свой навык мастерства стихосложения.
И нужно сказать, упорство дало свои результаты, ведь не зря же в народе говорят: «Терпение и труд всё перетрут!»
В одних из прекрасных дней Лаваиль-Дар проснулся рано утром с пришедшей, казалось бы, простой, но, по сути, гениальной идеей.
– Хватит заниматься стихами как дилетант! Хватит этого ребячества! Хватит быть наивным! – воскликнул в небо эльф и, подбежав к столу, стал чиркать пером новую, никем ещё не виданную концепцию массового придумывания стихов.
Да, именно так он решил назвать свою работу.
В дальнейшем, естественно, коронер надеялся описать сей труд более детально и уже затем представить его на рассмотрение в Академию изящных искусств, но на первом этапе он делал набросок в виде эксперимента, пытаясь понять – работает его идея или нет.
Для того чтобы эксперимент прошёл в не специально сфабрикованных сознанием случайных условиях, он выглянул в окно, увидел там квохчущих кур и записал об этом пару фраз на пергаменте.
– Куры, квохчут, – подумал и добавил: – Улица, окно, корм. – А затем ещё несколько слов: – Я смотрю. Окно. Утро. Улица. Солнце.
Естественно, со стороны любой другой наблюдатель не мог бы ничего понять. Однако для эльфа эти слова являлись ключами. Да не просто ключами, а возможными ключами к славе, почёту, признанию и богатству.
– А теперь ищем рифму! – буркнул он себе под нос. – Улица… гм… Не улица, а улицу… улицу – курицы. Окно, гм – всё равно.
«Хорошо? Вроде ничего. А теперь смысловая нагрузка…»
Через полминуты у него получилось:
Я смотрю на улицу
В открытое окно.
Там гуляют курицы,
Мне же всё равно.
– Легко и непринуждённо! – хохотнул эльф, весело покачав ушами. – Ай да молодец!! Ай да… гм. – Но что-то ему всё же в его стихоплётстве не понравилось. – А как, кстати, правильно пишется – куры или курицы? Гм… по-моему, куры… Тогда не так… Гм… Ага… Тогда будет вот как… И менять-то особо ничего не надо. Просто вставляем нужное слово, и получается:
Я смотрю на улицу
В открытое окно.
Там гуляют куры,
Мне же всё равно.
Конечно, рифмы между первой и третьей строчкой нет – «улицу» – «куры», но из-за того, что рифма есть в строчках два и четыре – «окно» – «всё равно», четверостишье приобретает именно форму стиха, а не просто набора различных слов.
– Отлично! – воскликнул он, ощущая будоражащую дрожь по всему телу. – Просто великолепно!
Ощущение было такое, будто бы он нашёл золотую жилу.
«Что бы написать ещё? Какую тему попробовать?» – стал вертеть головой королевский коронер, пытаясь зацепиться взглядом хотя бы за что-нибудь более-менее годное.
Но, к его несчастью, в комнате ничего такого, подходящего для эксперимента, не было.
– Эх, – раздосадованно произнёс он, – где бы взять тему? Где бы темочку взять бы нам?
Вновь посмотрел в окно и, ничего, кроме кур, не увидев, совершенно расстроившись, с размаху хлопнул ладонью по лакированному столу. Да так сильно ударил, что даже ладонь немного отсушил. Посмотрел на «давший сдачи» предмет, обрадованно вскликнул и полез в ящик стола.
Через минуту он уже открывал дело № 555.
– Итак, что тут у нас? – произнёс он.
Выхватил первый попавшийся исписанный показаниями лист бумаги, быстро пробежал по нему взглядом, а затем стал выписывать слова.
Разбойник. Рынок. Шмат сала. Окорок. Потерпевшая. Стража. Месяц тюрьмы.
– Гм, – хмыкнул поэт, откинувшись на стуле.
Поднёс листок с выписанными словами поближе к глазам, прочитал вслух, попробовав все слова на «вкус», и, согнувшись над сукном стола, принялся искать и находить рифму.
Сейчас он собирался подобрать несколько необычную для его творчества рифму. Как правило, он рифмовал первую строчку с третьей, а вторую с четвёртой. Но не в этот раз. Сейчас он хотел сделать более сложную работу. Первая строчка должна была быть зарифмована со второй, а уже третья строчка с четвертой строфой соответственно.
Для простого обывательского глаза несведущего в этих делах такая рифмовка могла показаться сущим пустяком. Но коронер знал, что это лишь поверхностное суждение. На самом деле такое стихосложение было очень сложным, ибо оно должно нести в себе чёткую информационную нагрузку. И если хоть что-то пошло бы не так, это моментально могло бы обрушить всю структуру и глубину четверостишья.
– Итак, пусть окончанием первой строфы будет слово вор. Тогда второй строфой… – Он почесал нос, хмыкнул и начал подбирать: – Вор… вор… ор… гм, сор? Ну, в общем-то, да, но всё же это вроде к траве… гм вор… а что у нас воры делают? Ответ прост, как два пфеннига: воруют. Так. Воруют – не подходит… А вор… гм… – Он зажмурился, поморщился, пытаясь выдавить из себя мысль, и всё-таки сумел это сделать, выдохнув: – Спёр…
Посмотрел в окно и сам себе кивнул.
«Вор – спёр» – с любовью записал окончание второй строчки.
Теперь предстояло придумать последние слова строчки номер три и строчки номер четыре.
Что же за смысл должен быть в этих строфах? И даже не просто смысл, а призыв. В них должна раскрываться сама суть отвратительного деяния преступника. И конечно, в конце должно быть суровое, но справедливое наказание.
– Гм, наказание… Какое же наказание за это преступление? – пролистал судейскую книгу, нашёл нужное положение. – Гм, от двух недель до месяца исправительных работ на благо города. Ни дать ни взять, а наказание абсолютно не суровое – лёгкое наказание.
В голове застряла фраза: «Ни дать ни взять».
«Гм, сложная фраза. Придётся поработать. Придётся потрудиться», – воодушевился коронер, записывая фразу в конце третьей строчки.
Фраза была действительно не к месту и очень усложняла задачу, но тем интереснее казалось найти для неё решение. Тем интереснее справиться и вывести на чистую воду столь любимую его сердцу поэзию.
Через пятнадцать минут мучений, исправлений, записей и перезаписей в руках дознавателя находился листок, на котором аккуратным каллиграфическим почерком красовалось набело написанное четверостишье:
И поступью лёгкой пробрался на рынок тот вор.
Он стоял, наблюдал, а потом взял да и спёр!
Ни стыда, ни совести в нём нет, и негде их взять.
И получит за кражу разбойничий сын лет этак пять!
– Гм, пять лет тюрьмы? – прокашлялся он и вновь посмотрел в судейскую книгу: – Гм, а тут до месяца тюрьмы, гм… проблема – слово месяц никак не рифмуется, гм. – Секунду подумал и, слегка поморщившись, махнул рукой: – Ну, пять так пять. Буду рекомендовать её светлости высочайшей судье закрыть этого пройдоху по полной программе и даже более того. Ну а что делать? Рифма есть рифма. От неё никуда не денешься.
С любовью осмотрев дело рук своих, он убрал стихотворение-приговор в папку с делом № 555 и собрался продолжить раскрывать преступления в том же духе, уже потянувшись к делу № 556, в котором речь шла о пропаже подковы, но не успел.
В коридоре за дверью что-то ударилось, упало, в дверь стукнули, и, не дожидаясь ответа, в помещение влетел запыхавшийся слуга.
– Господин. Срочное послание!
Коронер в удивлении поднял бровь и переспросил:
– Послание? От кого? Неужели к нам прискакал гонец с донесением?
– Никак нет, – замотал головой слуга. – Послание получено через магический амулет по двустороннему сигналу связи.
– Ты бредишь, братец! Или ты с утра набрался гномьей особой? Это, брат, плохо. Пить с самого утра – моветон! А пить, находясь у меня на службе, – это моветон вдвойне!
– Нет! Сударь! Ваша светлость Лаваиль-Дар! Я абсолютно трезв! Послание действительно получено!
– Ну, значит, ты сошёл с ума. Скажи, у тебя жар? Тебе плохо? Нужно вызвать доктора?
– Зачем?
– Да потому, что ты несёшь горячечный бред, – кинув перо, вспылил пиит. – Какое ещё послание по амулету, к чертям собачьим тёмных эльфов, может быть, если амулеты уже более месяца не работают?!
– Работают! Я сам только что слышал! Сеанс хотя был и односторонний, но обращались именно к нам! – заверил старый Дрииль, со всей искренностью глядя на своего господина.
Королевский коронер подошёл вплотную к растерянно моргающему слуге, прислонил ладонь к его лбу, чуть подержал и сам себе задумчиво промурлыкал:
– Горячки нет.
Ума не надо.
Весь этот бред…
Э-э, гм… Он на пару секунд задумался и в конце концов закончил четверостишье:
– Сказан из сада?
Говоря последние слова, он уже понимал, что концовка подвела. Это было очевидно даже неискушённому в поэзии. Вопросительно посмотрел на слугу.
– Не могу знать, – потупился Дрииль.
– Гм, не можешь? Иль не хочешь? Впрочем, братец, это всё равно. Что так, что сяк, а фраза «из сада» совершенно не подходит, – констатировал мастер художественной рифмы, проговорив стих у себя в голове: – Тогда что?
– Что?
– Может быть, не из сада, а из ада? А? Как тебе?
– Я не знаю…
– Это плохо. Впрочем, ты прав, Дрииль. Про ад… это ни к чему. Это уже слишком. Тогда пусть будет засада. Или нет! Пусть будет награда! А?
– Э-э, я не знаю, – совершенно ничего не понимая, пожал плечами слуга.
– А я говорю, что слово «награда» может и подойти! – посмотрел коронер на записи, лежащие на столе, вытащил из стопки белый лист и написал:
Связи нет.
Ума не надо.
Горячечный бред —
Слуге награда!
Восхищённо посмотрел на листок, хохотнул и, смерив старого Дрииля смешливым взглядом, победно вопросил:
– Каково?! Нравится?
– Очень, – кивнул тот.
– Продолжим потом. А сейчас… Так что, ты говоришь, нам там передали?
– Послание от Высшего совета. Я записал. Читать? – засуетился слуга, вытаскивая из папки исписанный пергамент.
– Читай, братец. Читай, – соизволил сказать аристократ и, зевнув, поудобнее расположился на кресле.
– Совершенно конфиденциально! Высшая форма секретности! После прочтения сжечь!
Его светлости дознавателю высшего ранга коронеру Изначальных земель светлых эльфов Лаваиль-Дару Розовоухому. От его светлости главы Высшего совета мудрецов мага огня и лорда Пламеня Фаербола.
– Даже так?! – поднял бровь пиит, понимая, насколько высокая честь ему оказана, раз один из высших решил написать простому служащему.
Слуга кивнул и продолжил:
– Первое. Тщательнейшим образом расследовать все обстоятельства гибели курьера Тёмной империи на реке Малая Эльфийка.
Как нам стало известно, гибель могущественной сущности произошла в ночь на предпоследний день цикла Великого Катаклизма. Курьер занимался особо важными поручениями и являлся личным посланником Тёмного Властелина. Его ранг далеко за сто семьдесят.
