Мальчик сцепил зубы и попытался подняться на ноги. Помогая себе руками, цепляясь за стену, разрывая кожу на подушечках пальцев, ломая ногти, Арди кое-как поднялся на дрожащих, негнущихся ногах. Сделал шаг и… второй уже не смог. Рассекая ладонь о стену и разбивая коленки и плечо о пол, мальчик рухнул там же, где и стоял.
Из горла вырвался не то крик, не то стон. И не столько от боли физической, сколько от другой, которую Арди прежде еще никогда не ощущал. Болело где-то внутри. Там, где все всегда было целостно, заполнено до краев, вдруг появилась пустота. Жадная и голодная, как дикая собака, впервые почувствовавшая вкус крови. И почему-то Арди знал, что она уже больше никогда не исчезнет.
Сколько бы он не пытался её заглушить и чем бы он не пытался её наполнить, она всегда будет возвращаться. Раз за разом откусывая от него все новые кусочки, пока от того Арди, что прятался на утесе, наблюдая за тем, как орлы летают на перегонки с облаками, не останется даже воспоминаний.
“Тебе надо стать сильным.”
Всхлипывая, глотая сопли и слезы, сквозь мутное нечто, Арди смотрел прямо перед собой. На чашу с водой. Отец никогда и ни о чем не просил Арди. Он только всегда молча делал все, что требовалось их семье. Невзирая ни на что. И только теперь после своей… после своей… после того, как Гектор ушел, он попросил лишь об одном.
Позаботиться о маме.
Позаботиться о брате.
Приглядеть за дедушкой.
Арди еще раз шмыгнул носом и, с трудом, сквозь боль и все те же слезы, вытянул перед собой правую руку. Он схватился окровавленными пальцами за каменный выступ и потянул тело вперед.
Острые грани пола царапали кожу и рвали одежду, с каждым новым движением мальчик оставлял за собой все новые кровавые следы. Его маленькое, хрупкое, истощенное тельце покрывалось змеящимися красными полосами и болезненными пятнами самых разных оттенков.
И те шесть метров, что он прошел бы и не заметил, Арди проделал едва ли не за пол часа, если на этой горе вообще существовало время.
Скуля, скрипя зубами, иногда вскрикивая от боли, глотая слезы, мальчик сумел приподняться и поднести лицо к чаше. Сил оставалось только на то, чтобы изредка складывать губы трубочкой и, вместе с воздухом, всасывать еще и воду.
Утолив жажду, ребенок вновь рухнул на пол, но на этот раз он уже ничего не почувствовал – силы окончательно покинули его, унося куда-то во мрак.
* * *
Арди никогда не думал прежде, что можно ощущать то, как поднимаются веки. Помнится, прошлым летом они вместе с отцом тащили по натянутым веревкам сбитые доски на крышу. Те неохотно скрипели и терлись о стены дома, заставляя мурашки бегать по всему телу.
Сейчас мальчик испытывал похожие ощущения. С той небольшой разницей, что мурашки, поднимавшиеся под обрывками одежды, причиняли нестерпимую боль.
Как бы Арди не повернулся – все болело, ныло и саднило. И, наверное, он бы заплакал, если бы в глазах осталось хоть немного слез. Но вместо них – лишь жгучее ощущение где-то под все теми же веками и колючий комок, давивший изнутри на горло.
С потрескавшихся детских губ сорвался едва различимый, тихий стон, тут же потонувший в вое ветра, радовавшегося тому, что приближается его царство, а тихие и спокойные летние дни уходят в прошлое.
– Хорошо, что ты проснулся, детеныш, – громкое, мокрое чавканье заставило Арди повернуть голову в сторону пещеры. Сам он лежал практически около выхода. Как только не замерз – загадка. – Ночью мне казалось, что духи забрали тебя к твоим предкам.
Эргар опять грыз чью-то лапу. Нечто среднее между горным козлом и небольшим оленем.
Арди не помнил, как называлось это животное. А может и не знал. Дедушка всегда рассказывал, что в лесах и горах старой Алькады можно встретить осколки легенд и былин прошлого, еще не утонувших в пыли истории… чтобы это не означало.
В животе заурчало и, на удивление, при виде окровавленного мяса, которое барс разрывал клыками вместе с кожей и костями, Арди скрутил не рвотный рефлекс, а приступ голода. Хотя прежде, когда отец и дедушка, иногда, пару раз в месяц, просили у мамы оставить им сырого мяса, Арди всегда уходил с кухни. Его тошнило от одного вида окровавленных лиц старших родственников, не говоря уже о запахе.
Мальчик, ощущая не только боль, но и пусть и немного, но больше сил, чем вчера, пополз в сторону еды. Движения все так же давались ему непросто и каждый рывок или толчок оставляли новые царапины, ушибы и даже порезы. Но что-то новое, пока тихое и незаметное, внутри Арди заставляло его со все большим усердием и даже каким-то остервенением двигаться к цели.
И когда до мяса оставалось, в буквальном смысле, рукой подать, Арди заметил, что Эргар застыл. Барс так и завис с бедром в клыках. По его серебристому меху стекали вязкие, с кусочками плоти, капли крови. Они капали на пол, разбиваясь дождем алых брызг, отражавшихся в глазах зверя. Зрачки, сузившиеся до состояния тонких полосок, неотрывно следили за мальчиком.
Арди вдруг ясно, как если бы это была его собственная мысль, осознал, что если он двинется к мясу еще хоть немного, то…
Мальчик бросил быстрый взгляд на длинные когти, которыми Эргар удерживал добычу.
– Еда, – прохрипел Арди.
Барс издал звук, похожий одновременно на рык и фырчание.
– Это моя добыча, детеныш, – произнес зверь строго и грозно. – и я не помню, чтобы ты участвовал в охоте. Мой голод еще не утолен. Когда я закончу – ты сможешь заняться своим.
Мальчик, привыкший, что каждое утро его ждал вкусный завтрак, вечером – сытный ужин, а любое угощение или редкая сладость всегда доставалась в первую очередь именно ему, лежал на холодном полу и смотрел, как клыки и когти рвут плоть и огромные шматы мяса исчезают в бездонной глотке барса. Даже маленького кусочка от каждого из них было бы достаточно, чтобы утолить голод ребенка, но барс был непреклонен.
Тянулись минуты, пока, наконец, барс, не срыгнув часть крови и обломков костей, не отошел в сторону от того, что некогда являлось “добычей”. Теперь же на полу лежал каркас животного с небольшими ошметками мяса, которые барс не стал отдирать от обслюнявленных, обглоданных костей.
– Можешь приступать, – будто с насмешкой произнес барс и растянулся на своем ложе, принявшись вылизывать шерсть от крови.
Арди поднял с пола небольшую кость. Сказать, что она воняла – отвесить весьма нетривиальный комплимент этому понятию, так как простое слово “вонь” явно не дотягивала до того серно-металлического, с легким оттенком гнильцы и испражнений, запаха, которые источала кость. Вот только мальчик этого почти даже не почувствовал.
То “нечто”, что заставило его, невзирая на боль, усталость и ломоту в теле, двигаться в сторону пищи, точно так же – заставило буквально вгрызться зубами в остатки мяса на кости. Арди не заметил, как проглотил первую порцию, затем вторую, третью и… остановился он лишь когда понял, что уже некоторое время обсасывает “голую” косточку.
Отбросив её в сторону, мальчик с ужасом смотрел на окровавленные, покрытые непонятной слизью, ладони. Осознание произошедшего накрыло его волной, гребнем которой выступал все тот же запах. Только теперь Арди не только его вдыхал, но и каждым движением языка воссоздавал внутри собственного рта.
Живот забурлил и ребенок едва сдержал рвотный позыв.
Что-то подсказывало ему, что если он сейчас расстанется с пищей (мысль об этом снова скрутила желудок) то неизвестно, когда в следующий раз ему удастся поесть.
Барс, лежавший вдали, грубо и с толикой презрения профырчал:
– Человек.
* * *
Так и потянулись дни, сменяясь неделями.
Арди просыпался, каждым новым утром замечая, что одежда на нем истончается и рвется, подставляя все больше и больше стремительно темнеющей кожи под далеко не ласковые прикосновения осеннего ветра. После пробуждения, приходящего все легче и приносящего все меньше боли, мальчик выпивал то, что скопилось за ночь в каменной чаше.
После этого, забившись в самый дальний и темный угол пещеры, мальчик просто лежал там, пока силы не покидали его и на начинался новый круг пробуждения, воды и сна. Иногда, целыми днями, Арди мог лежать в пещере совсем один. Обычно после этого Эргар возвращался с новой добычей и тогда мальчик мог утолить голод небольшим количеством мяса на кости.
Единственным занятием, которое ребенок смог для себя найти – порой выбираться из пещеры, но не далеко – всего на пару метров. За несколько недель у него даже получилось составить примерную, как говорил дедушка, “зрительную карту”.
Дедушка учил, что оказавшись в незнакомой местности, надо в первую очередь представить себе центр нового края. Центром для Арди, разумеется, стала пещера Эргара. Затем, когда с центром было решено, следовало найти самый видный ориентир, который мог бы привести обратно.
Обычно, когда они играли с дедом в лесу, с этим не было проблем. Всегда находилось либо кривое дерево, сдавшееся, будучи молодым, натиску урагана. Или, может, старая звериная тропа, а порой и какой-нибудь куст, сильно выбивавшейся из общего соцветия.
Но здесь… пещера барса находилась высоко над землей. Так высоко, что мальчик впервые ранней осенью видел перед собой снежные поля. Такие глубокие, что наступив на слишком рыхлую поверхность, Арди бы утонул в них с головой. Благо он заранее проверил этот факт, столкнув под откос небольшой валун – на другой у него не хватило бы сил.
Да и лесные разливы внизу, у подножия гор, казались зубочистками выкрашенными в золотой и оранжевый цвета. Мама использовала такие, когда делала в печи мясные рулеты. Обычно это происходило по большим праздникам и…
Мальчик отогнал от себя мысли о доме и родных. За последние дни, как он выяснил, боль скорее приносили именно подобные воспоминания, нежели ссадины и порезы на теле. Так что, ежась от холода, ребенок стоял на ледяном склоне и подолгу всматривался в высокие пики Алькадских гор, выискивая что-нибудь схожее с ориентиром.
В ясные дни ему порой почти даже удавалось опознать в далеких вершинах что-нибудь… в общем – что-нибудь. Но обычно высокие ветра и снега закрывали от взора мальчика окрестности. Так что поиски ориентира затянулись на дни, сменившиеся новыми неделями.
За это время снега вокруг пещеры стали толще, ветер злее, а погода, на удивление, яснее. Все реже тяжелые облака окутывали склон и горные вершины; все чаще, зависшими в небе камнями, они спускались в долину. Массивные кучевые выглядели ладонями сказочных каменных великанов – продолжением самих гор. Накрывали леса и поля, луга и долы, реки и озера. Аккуратно, с заботой матери и отца, они поглаживали землю, заставляя ту засыпать.
В один из таких ясных и холодных дней, мальчик и заметил в вышине один, как ему показалось, особенный пик. В отличии от всех прочих, изогнутый, как клык и не белый, а словно, немного… синеватый. Как если бы его далекие вершины покрывал не снег, а чистый, прозрачный лед.
В итоге мальчик решил назвать его – Ледяной Клык и таким образом, он смог найти ориентир к пещере. С этого момента Арди стал смелее в своих вылазках, но не рисковал уходить дальше, чем на предел видимости входа.
Так, он сумел выяснить, что пещера находилась над небольшим плато размером пару сотен метров, его мальчик тут же назвал – Прихожая. Снизу, под плато, то есть – Прихожей, сквозь черные камни, выглядывавшие из-под белого одеяла, вились тропинки, которые было решено именовать – Лестницами. Такие же Лестницы уходили и вверх, на Чердак – группу других пологих склонов, коими венчался этот пик – Хижина Эргара.
Убедившись в том, что теперь может хотя бы немного ориентироваться, мальчик попытался было отыскать, пусть и зрительно, путь домой, но… где бы они ни были, Хижина Эргара находилось так глубоко в горах старой Алькады, что Арди даже не представлял – где именно.
После очередной такой вылазки, за время которой пришлось расстаться с ботинками, подошву которых уже несколько дней крепили заточенные обломки костей, мальчик вернулся в пещеру как раз к тому моменту, как отсутствовавший пару дней барс заканчивал с трапезой.
Когда Арди, уже почти не замечавший дурного запаха мертвой плоти, подошел к груде костей, то… ничего, кроме, непосредственно, груды костей обнаружить не смог. Даже самые маленькие из них были так чисто вылизаны, что буквально утопали в слюне. Эргар же, лежа на каменной постели, показательно слизывал остатки мяса с длинных когтей.
Мальчик, несколько раз перебрав весь каркас неизвестного животного, с немым вопросом посмотрел на барса.
– Я проголодался, – только и ответил Эргар, после чего отвернулся в сторону и почти мгновенно заснул.
Арди ничего не оставалось, кроме как вернуться в свой дальний угол и укутаться там обрывками одежды, которые он решил использовать вместо одеяла. С каждым новым днем, проведенных в горах, холод становился все сильнее, а его особенно злые укусы, иногда оставлявшие темные отметины, проходили, порой, целыми днями.
Так прошло еще три дня. Воды в чаше, почему-то, становилось все меньше, но с этим мальчик знал, что делать. Предварительно согрев ладони подмышками, он накидывал снег в чашу и дождавшись, пока тот растает, утолял жажду.
Из пещеры он больше не уходил – ждал пока барс отправится на охоту. На четвертый день, когда от голода мальчик уже грыз ледышки, Эргар вернулся с добычей. И стоило Арди сделать неверный шаг в сторону мяса, как грозный рык:
– Мое! – сотряс пещеру.
Мальчик уселся рядом и почти целый час смотрел на то, как барс нарочито медленно и с буквально человеческим упоением на морде, вылизывает косточки. И, как и в прошлый раз, на каркасе не осталось даже жилки. Более того – Эргар раскусил каждую из костей и вылакал из них весь мозг, не оставив Арди даже этого.
– Я снова был голоден.
Арди, ничего не сказав, тихо вернулся в свой угол. Маленький, исхудавший, с потемневшей от ветра и солнца кожей, он укрылся обрывками тряпья. Из всей одежды у него остался лишь плотный свитер, связанный мамой, штаны, лившиеся левой штанины, да и все. Куртка, носки и рубашка пришли в полную непригодность и теперь служили в качестве кулька, куда мальчик прятал свое сокровище.
И сейчас, укрывшись свитером, как одеялом, мальчик, прижав колени к груди и обхватив их руками, пытался заснуть. И лишь слова отца, эхом звучавшие у него в голове, отгоняли мысли о том, что он был бы не против, если бы час пробуждения так и не настал. Если бы он уснул и… так всегда и спал. Может старые боги, о которых столько рассказывал дедушка, подарят ему сон.
Сон, в котором он окажется дома, среди родных, а на кухне его будет ждать ежевичный пирог.
Может боги действительно услышали ребенка, а может так влиял голод и усталость, но когда мальчик открыл глаза в следующий раз, то увидел перед собой маленькую кость, скорее всего принадлежащую кролику. Кость, полную мяса.
Арди вгрызся в неё зубами и ногтями так, как никогда прежде. Буквально за пару мгновений он смел мясо, вылизал кость, с трудом разломал её об камень и высосал содержимое.
– Пойдем, – произнес стоявший все это время рядом барс.
– Куда?
Эргар посмотрел в глаза ребенку. Его зрачки веретена буквально пронзали лицо мальчика и тот физически мог почувствовать покалывание на щеках. Или это из-за ветра.
– Это последний раз, когда я просто так делюсь с тобой добычей, детеныш, – прогудел барс. – Ты здесь, чтобы научиться путям охотников, так что идем.
Эргар развернулся, взмахнул хвостами и отправился к выходу из пещеры. Арди ничего не оставалось, кроме как отправиться следом.
Глава 6
Ветер поднимал вихри снежной пыли, закручивая их спиралями, а порой расправляя широкими простынями, накрывающими горные тропы, укрывая острые камни, то и дело норовящие ужалить оступившегося путника.
Эргар не оступался.
Его мощные лапы ступали по рыхлой поверхности снежного настила с той же легкостью, с которой водомерка рассекает гладь непотревоженного озера. Хвостами же, опущенными к земле, барс метлами зачищал оставленные им едва заметные следы. Он двигался плавно, но в то же время жестко и уверенно, каждый раз умудряясь выбирать такой путь, чтобы ветер дул ему обязательно в морду.
Отчего их маршрут выглядел не прямой, а сложными хитросплетениями узора из извилин, прыжков, спусков и подъемов. Словно назло, стоило Арди заприметить впереди хоть какой-то ориентир, понадеяться, что вот еще немного и они до него доберутся, как Эргар менял направление и вместо пяти минут им предстояло пройти двадцать.
И, в отличии от барса, у мальчика не было ни бугрящихся мышц, способных поднимать тело зверя в многометровом прыжке, ни длинных хвостов, позволявших удерживать равновесие на самых тонких карнизах, нависавших над бездонными пропастями, ни, тем более, теплой шерсти.
Арди был закаленным ребенком. Дедушка, стоило ударить первым холодам (с неохотного согласия Гектора), утром, днем и вечером брал мальчика с собой – купаться в ледяном ручье, а затем обсыхать на ветру.
Но никакой ледяной ручей, даже в разгар самой стервозной зимы, когда и в доме-то не везде можно спрятаться от грызущего щеки холода, не сможет сравниться с ветрами зимней Алькады.
Арди помнил несколько сказок дедушки, когда непослушные дети матабар, отправившись гулять по горным тропам, так и не возвращались домой – оставшись стеречь тайные пути в виде ледяных скульптур.
Стоило подумать об этом, как очередной порыв довольного собой ветра закружил белоснежный бархат и закутал в него ребенка. Мальчик поежился, задышал все чаще и прерывистее, пытаясь хоть как-то согреться в обрывках одежды, не рассчитанной даже на более теплый сезон. И, вдруг понял, что не может пошевелиться.
Пальцы на руках не слушались его, а на ногах… он вообще забыл, когда в последний раз чувствовал их. Как ноги, так и все, что находилось ниже пояса.
Арди, с трудом, вытянул перед собой ладони. Раньше он этого не замечал – попросту не видел. Но теперь, сквозь пелену то ли снега, то ли еще чего – разглядел, как те дрожали. И как что-то черное налипло на его кожу. Он попытался было оттереть это пятно, но тут же вскрикнул от боли и чуть было не свалился в снег. Едва устояв на ногах, Арди посмотрел вниз на ноги – на них чернота поднялась уже почти до самых колен.
– Э… р… – каждый звук, издаваемый растрескавшимися, окровавленными губами мальчика, звучал сломанной погремушкой, которой нерадивый младенец стучал о стену.
Барс, идущий впереди, остановился. Он повернул голову и, дернув усами, медленно и спокойно направился к Арди. Все так же легко ступая по гребням снежных волн, он подошел к ребенку, по пояс утопающему в снегу.
Молча, лишь немного прищуривая глаза, он обвил хвостами мальчика и вытащил его из ледяного плена, чтобы тут же положить рядом – на снег.
– Х… х…
Зубы Арди стучали так сильно, что он боялся, как бы они не раскрошились друг о друга. Перед тем, как… как… как его забрал Эргар – у Арди выпало несколько зубов, на что обрадованно отреагировали мама с дедушкой, но очень сурово – отец. И все же – мальчик боялся, что произойдет что-то, чего не должно произойти.
– Холодно не тебе, детеныш, – произнес барс, словно в насмешку усевшийся прямо напротив замерзающего ребенка. – а человеку внутри тебя.
Звуки доходили до Арди откуда-то издалека. Они терялись среди воющего ветра, среди хрустящего снега и льда и эха, танцующего по редким черным каменным гребням, выныривающим из холодного плена. Те подзывали Арди, подбадривали его, манили за собой, но он только глубже и глубже тонул в холоде, который… уже почти и не чувствовался.
Тело мальчика расслабилось. Веки начали тяжелеть и он все падал и падал куда-то во вдруг ставшими теплыми объятья ветра и снега.
– “Я и есть человек”, – может подумал, а может и сказал ребенок.
Силуэт Эргара казался ему расплывчатым и нечетким – как если бы их разделяло мокрое от ливня окно.
– Только половина тебя, детеныш, – пришел из далека голос. – Знаешь почему матабар отдавали нам своих детей лишь по истечению шести зим? Все дело в ваших клыках, Ардан.
Слова терялись где-то в теплой неге забвения, но имя мальчика обвязало его и выдернуло обратно на свет. И снова ветер кусал его щеки и уши, а холод обжигал почерневшую плоть.
– Без клыков не выжить ни среди снежных троп, ни в лесных разливах, ни в речных и озерных угодьях, – голос Эргара сотней кусачих москитов жалил разум мальчика, заставляя его оставаться на поверхности и не давая вновь утонуть в теплом забытье. – За те несколько лун, что ты провел здесь, детеныш, ты вырастил их. Пусть слабые. Пусть ненадежные. Но, все же, это клыки крови матабар от рода Эгобаров. Охотников снежных троп.
