Страница 5 из 15
– Тебе нужно перестать тратить все свободное время на уроки музыки. Мне не нравится, как ты выглядишь.
Эмма поджимает губы:
– Может быть, Элеонор стоит почитать сказку о Гензеле и Гретель, прячущихся в гребаном лесу. После обеда мы покажем тебя врачу. Это не обсуждается.
– О чем вы? – Кэт хмурится, смотря на меня с беспокойством.
Ну вот, я не хотела никого волновать.
– Со мной все в порядке. Правда. – Ложь. – Не хотите съездить в Эдинбург на шопинг в следующие выходные?
Заодно пропустим отвратительное кровавое зрелище, мнимое «инициацией».
– Не меняй тему, – говорит Эмма строгим голосом. – И ты не заманишь меня шопингом.
Легкая улыбка приподнимает мои губы.
– Правда?
– Конечно же нет.
Мы переглядываемся и смеемся, вспоминая, что было в прошлый раз: нам удалось скупить половину бутиков на Джордж-стрит, объесться самым вкусным фиш-энд-чипс в Шотландии и поссориться с какими-то байкерами в баре, потому что наши «Манчестер Юнайтед» проиграли их «Ливерпулю».
Катерина тяжело вздыхает, привлекая к себе наше внимание.
– Вы должны мне невозможно сладкий кофе, долгий рассказ и дюжину пончиков.
– Элеонор выступает спонсором. – Эмма пересаживается на мою скамью, чтобы обнять меня за плечи, и облегчение проносится по каждой клетке моего тела. Может быть, все не так плохо? И я быстро забуду про… ну вы знаете. – Я волнуюсь за тебя, Эль. Ты даже не начала беседу о своих растениях.
– Это тревожный звонок, – кивает Кэт. – Кстати, как твоя рука? Зажила?
Я машинально касаюсь левого запястья.
– Да, все отлично.
– Ты часто падаешь. – Эмма делает паузу. – С тобой точно все хорошо?
– Точно, не беспокойся, – отвечаю я. – И спасибо, девочки. – Я обнимаю подруг, чувствуя, как в мои легкие проникает запах фрезий и вишни. – Едем в «Старбакс»?
Небольшая кофейня в Элгине – наше убежище, наполненное ароматным кофе, вкусной выпечкой и теплыми разговорами. Это должно сработать. Всегда срабатывало.
Девочки кивают.
– Едем в «Старбакс».
Боже, благослови малиновый латте и кофейни. Аминь.
Обычно у меня есть строгое, идеальное расписание, которого я придерживаюсь, чтобы мой разум не сводил меня с ума.
Я также люблю составлять списки и вычеркивать пункты, чувствуя радость оттого, что достигла хоть какой-то небольшой цели. Это ощущение приносит мне дорогие эндорфины и внутреннее спокойствие, за которым я гонюсь больше всего в своей жизни.
Чертов баланс.
И вот он безвозвратно, почти непоправимо нарушен.
Мой будильник звонит в шесть утра, я собираюсь, ухаживаю за растениями, после чего иду в конюшню и катаюсь на лошади, затем принимаю обжигающий душ, пакую сумку и отправляюсь на занятия.
Помимо обязательных предметов, мне необходимо заниматься латынью, философией, сольфеджио, играть на фортепиано и скрипке, а также посещать приют для бездомных, находящийся в Элгине – городе неподалеку от Кингстона.
Вы можете подумать, что я скучная, но я действительно наслаждаюсь каждой минутой своего времени, не тратя его на что-то ненужное. Плюс, когда вы заняты, в вашем мозгу нет места для тревожных мыслей.
И вот тревога поглощает меня без остатка.
Я уже неделю чувствую липкую тревогу, не имея возможности отвлечься. Все, о чем я могу думать, это мрачный взгляд и обещание сделать со мной ужасные вещи. Возможно, мне стоило пойти в полицию или хотя бы обратиться в администрацию, но одна мысль о том, что отец узнает о произошедшем, приводит меня в ужас.
Меня воспитали как сильную англичанку, которая никогда не испугается какого-нибудь подонка и сделает все возможное, чтобы он понес наказание, но мой папа…
Не поймите неправильно, я очень люблю своего отца, но терпимость никогда не была в списке его достоинств. Довольно часто он требователен и жесток, как и полагается судье его ранга, и, скорее всего, мистер Смит запрет меня в высокой башне, прежде чем простит мне мою выходку.
Однако молчание съедало. И мне казалось, что за мной… что за мной кто-то…
– Мисс Смит, не отпускайте поводья!
Я в замешательстве оборачиваюсь на сердитый голос профессора и обнаруживаю, что соскальзываю с седла, но затем беру себя в руки.
Гребаный ад. Мне просто необходимо успокоиться.
Сильвер подо мной тревожно дергается, резко меняя направление. Мне приходится гладить ее по светлому шерстяному боку, чтобы внушить ей спокойствие. Удивительно, насколько животные тонко чувствуют настроение. Через какое-то время снова мне удается вернуть контроль, однако Сильвер все еще нервничает.
Потому что я нервничаю, черт меня побери! И злость преследует меня все занятия.
Я злюсь на себя за то, что по какой-то причине теряю бдительность, и изо всех сил заставляю свой разум погрузиться в учебу. На ужине Эмма и Кэт смотрят на меня с подозрением и пытаются отвлечь беседой, но ничего из этого не помогает. Я улыбаюсь в ответ, притворяюсь, участвую в их разговоре, без аппетита поедая свои овощи, а затем облегченно вздыхаю, наконец оставшись в одиночестве в пустом зале музыкального класса.
Ну наконец-то.
Из-за проливных дождей воздух стал тяжелый и влажный, смешиваясь с едва заметным запахом пыли от залежавшихся нотных учебников. Я оставляю гореть только одну лампу, освещающую мой пюпитр, и позволяю себе на мгновение отвлечься на сумрачное небо.
Думаю, сегодня будет Томазо Альбинони. Надрывное, печальное Адажио соль минор идеально подойдет для рефлексии.
Я беру скрипку и подношу ее к подбородку, делая несколько глубоких вдохов. Спустя пару часов непрекращающейся игры у меня болят руки, спина и ноет шея, но я играю до тех пор, пока небо не становится чернильно-синим. Когда часы пробивают полночь, я откладываю инструмент в сторону и сжимаю пальцами переносицу.
– Пожалуйста, – шепчу я в пустоту. – Можно это чувство уйдет…
Плечи опускаются, я бросаю отчаянный взгляд на рояль. Сегодня все так, как мне нравится: пасмурная погода, темнота в классе и редкие капли дождя, стучащие по окнам.
Просто попробуй, Эль. Ты в безопасности.
Я нерешительно приближаюсь к огромному инструменту и провожу пальцами по гладкой поверхности клапа.
«Будь хорошей девочкой и умоляй…»
Зловещий фантом врывается в мою броню, оставляя огромную пробоину и оглушающее чувство тревоги. Мои руки дрожат, когда я поднимаю крышку, снимаю слуховые аппараты и играю первый аккорд.
Так тихо.
Будто я в вакууме.
Пальцы замирают над клавишами. Моя диафрагма учащенно вздымается, и сердцебиение вот-вот пронзит грудную клетку.
Я ничего не слышу. Боже мой, я ничего не слышу.
Моя рука тут же дергается к усилителям звука, но я останавливаю себя, прежде чем прикасаюсь к ним.
Давай. У тебя получится.
И опять этот мрачный голос на ухо. Мурашки по коже. Сбившееся дыхание.
Иногда я так сильно ненавижу свой больной разум.
«Потрясающе… Ну разве ты не прелестный маленький подарок?..»
Взгляд падает на чернильно-белые клавиши, такие прекрасные и такие манящие. Первое касание – самое сложное, но я играю по памяти: медленно, затаив дыхание и ощущая знакомую легкость в пальцах. Наверняка я ошибаюсь, попадаю не туда, куда нужно, а еще зажата так сильно, что болят челюсти: нелегко лишиться важной части, которую ты ненавидишь, но без которой не можешь жить.
Однако я просто… делаю это.
В момент максимальной уязвимости мои глаза закрываются, и я начинаю петь, погружаясь в музыку. Пальцы механически попадают по клавишам, мне даже не приходится смотреть на них – я играла «Je te laisserai des mots»[3] так часто, что мои руки помнят все наизусть.
У меня не крайняя степень тугоухости, но из-за взрыва я больше не могу слышать тихие звуки и звуки средней громкости, общение стало очень проблематичным и требует существенных усилий. Мой отец запретил мне изучать язык жестов, поэтому я научилась читать по губам. Через некоторое время я стала в этом совершенна. Я снова стала идеальной дочерью – той, которой я должна была быть, чтобы соответствовать своей фамилии.
На самом деле, в большинстве случаев моя особенность не приносит мне неудобств. Я ношу карманные слуховые аппараты, которые размещаются за ушной раковиной. Они совсем небольшие и почти незаметны для окружающих. В моей комнате их насчитывается около тридцати: разных цветов, с разными узорами и украшениями.
Я научилась воспринимать звуковой усилитель как аксессуар – не более. И с ним я слышу почти так же, как слышит обычный человек.
Наверное, это иронично – музыкант с тугоухостью, но музыка – единственное, что излечивает мою душу, игра – то немногое, что вдохновляет меня, а пение… пение помогает мне забыться, отключиться от суеты, разъедающей мою голову.
Я в последний раз нажимаю на клавиши и заканчиваю произведение, ощущая себя так, будто могу задохнуться. Это было чересчур. А его голос так никуда и не исчез. Он переворачивает внутренности, сводит с ума и обжигает:
«Мой потрясающий напуганный ангел…»
Почему я не могу перестать думать об этом?
В классе – звенящая тишина, медленно угасающая злость и мои тревожные мысли во всем этом безумии. Открыв глаза, я протягиваю руку, чтобы забрать прибор с корпуса, но та нащупывает пустоту.
Моя ладонь глупо шарит по поверхности, однако на рояле ничего нет, хотя я точно помню, что положила слуховой аппарат на инструмент. Я проверяю под роялем и возле него, но ничего не нахожу.
Я бы соврала, если бы сказала, что еще ни разу не теряла слуховые аппараты, но память меня не подводит. С того момента – никогда.
Я ищу прибор около двадцати минут, медленно обшариваю каждый угол. А еще чертов выключатель сломался. Температура моего тела поднимается, и я тру грудную клетку ладонью.
Один раз. Второй. Третий.
За окном, среди мрака, качаются деревья и льет дождь. А я даже не вижу собственных пальцев. Все расплывается. Стены начинают выглядеть так, будто их нарисовал мистер Бретон[4], а конечности становятся слишком легкими.
Дерьмо.
У меня не может быть приступа. Не второй раз за неделю.
В поле моего зрения мелькает фантом. В животе бурлит холодный необоснованный ужас, заставляя мое гребаное сердце умирать от быстрого ритма. И снова это противное чувство.
Словно кто-то смотрит на меня.
Не оборачивайся назад.
Я расправляю плечи и сжимаю кулаки. Нельзя быть настолько параноидально сумасшедшей.
Я разворачиваюсь, а затем смотрю в пустоту, размышляя, как быстро мистер Уолш сочтет, что меня следует забрать в психиатрическую. В музыкальном классе никого нет: инструменты, тусклое свечение от лампы, мое сотрясающееся от дрожи тело, приоткрытая дверь… стоп.
Задержав дыхание, я медленно подхожу к скамье, достаю из рюкзака нежно-розовые лютики и нащупываю привязанный клочок бумаги.
Мои пальцы дрожат, пока разворачивают записку. А затем я медленно оседаю на стул возле рояля, разглядывая резкий, четкий почерк – такой же мрачный, как его обладатель:
«Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Пиздец. Как. Скучно.
Не бойся быть собой, мой прекрасный ангел. Иначе я накажу тебя».
Примечание:
Эмоциональный дисбаланс – это следствие сильных эмоциональных переживаний (стресса), наступает в ярко эмоционально окрашенных социальных ситуациях.
Глава 4
Обсессия
«…I’m feeling out of my mind
Я чувствую себя не в своем уме,
Cos I’m a fucking psycho
Потому что я гребаный псих»
Элгин, Шотландия.
Хищник
Терпение.
Подобное качество предполагает принятие человеческого несовершенства, что делает мое существование более утомительным и трудным занятием.
