Страница 7 из 8
– Уже хочу взглянуть на чемпиона. – Говорит Свиньин уверенно. Он хотел, чтобы уверенность передалась и Левитану.
– Значит вдвоём идём, ну как хотите, – вздохнул доносчик и пошёл к дому. Шиноби шёл за ним, внимательно оглядывая здание, и едва они подошли к двери, едва Левитан встал на ступеньку перед дверью, и поднял руку, чтобы постучать, как в верхней части двери открылось небольшое окошечко и оттуда, донёсся резкий, как удар хлыста окрик:
– Хальт!
– А-а… – В ответ заорал доносчик и судорожно отдёрнул от двери руку. – Господи, Фридрих! Шалом тебе! Зачем ты так пугаешь
людей? Ты что, не видишь? Это я, Лютик!
– Это я вижу! – Орёт из окошка хозяин дома. – Думмис швайн (
тупая свинья). А зачем с тобой этот унтерменьш (недочеловек)?
Задумал меня прирезать, дас фи (скотина) ?
– Это не унтерменьш, он вообще может быть даже и не гой, – стал объяснять хозяину дома Левитан. – Это господин убийца, он посланником к нашей мамаше прибыл от дома Гурвицев, его Фурдон за убийства задерживал, а потом всё равно отпустил. Он уважаемый человек.
И тогда в окошке в двери появился глаз, он глядел на юношу несколько секунд, а потом исчез, и из окошка снова донеслось резкое как удар хлыста требование:
– Аусвайс (удостоверение)!
Пару секунд юноша раздумывал, но потом всё-таки согласился с требованием, полез во внутренний карман армяка и достал оттуда верительную грамоту, сделал шаг на крыльцо и просунул её в окошко. Бумаги тут же исчезли за дверью, а потом повисла тишина. Шиноби и доносчик стали ждать. Юноша снова взглянул на шпика, что топтался у кучи золы, потом поглядел на небо, из которого сменив морось стали падать капли лёгкого дождя. И после ещё пришлось ему подождать, пока, наконец, верительная грамота не была ему из-за двери возвращена. И возвращена она была с вопросом в окошко:
– А зачем же я вам понадобился, господин Свиньин?
– Да это я его… – Начал было Левитан, но очередной окрик его остановил:
– Швайген! (Молчать). Пусть говорит посланник. – При этом в окошке снова появился внимательный и не очень-то добрый глаз хозяина дома.
Тут шиноби понял, что пришло его время и заговорил:
– Фриц Моисеевич, знакомый общий наш, – тут юноша указал рукой на Левитана, – благодаря которому мы вдруг свели знакомство, мне рассказал историю одну. Про некие секретные тетради, что вам, удача выпала, хранить. И я, узнав про эту вашу тайну, хотел…
Ратибор не успел договорить, так как засов на двери лязгнул, и после крепкая дверь раскрылась. И на пороге появился не совсем обычный человек, и с жестом вежливости он произнёс:
– Заходите, посланник. – И взглянув на Левитана человек добавляет со снисхождением, что больше напоминает презрение. – Ты тоже заходи.
Юноша, как вошёл – остановился. Первым делом, как и положено шиноби он стал оценивать опасность помещения и людей в нём находящихся. И что касается хозяина дома… Ну, этот господин привёл молодого человека в некоторое замешательство, так как в его таблице опасности, этому человеческому типу… Просто не нашлось своего места. Личность это была, безусловно, уникальная. Во-первых, он носил деревянные башмаки из какой-то светлой породы дерева. Хотя с его, отнюдь не мощными икрами, подобная обувь выглядела несколько гротескно. Длинные нитяные и свободные носки, при этом добавляли ногам Фридриха Моисеевича определённого шарма, а над носками в районе колен, начинались кожаные шорты из тех, к которым пришиваются такие же кожаные, широкие лямки-подтяжки. Шорты с подтяжками были надеты на голое тело. Этот залихватский, как выражались пытмарки, лук, довершала небольшая, почти кокетливая шляпка с пером какой-то птицы. А в руках он сжимал очень, очень неприятный на вид, гибкий и увесистый стек для верховой езды.
В общем, не найдя для подобного типа сапиенсов классификации, шиноби пришлось найти своё название:
«Какой-то этно-увлечённый псих, помешанный на чём-то на германском. Угрозы видимой… Пока не представляет, но кто там знает, что в башке его сложиться может в каждую минуту».
Только потом молодой человек стал оглядывать помещение. Перед ним была большая комната, нечто среднее между прихожей, кухней и столовой. В комнате были две двери, одна дверь, скорее всего, в уборную, другая… Другая в спальню. Тут же была печь, а возле неё и упоминаемая Левитаном швабра. Крепкий, надёжный инструмент. Вполне пригодный для избиения кого-либо. А на печи в большой кастрюле варилось что-то мясное, судя по ароматам – вкусное. Возле печи на полу стояло блюдце. Кажется, хозяин имел кошку, хотя запаха этого животного в доме не чувствовалось. Тут же был стол, добротный, с добротными стульями. Но больше всего в этой комнате юношу удивил висевший на стене… Портрет. На нём был изображён человек с выбритыми висками, в пенсне, с маленькими усиками и в великолепном чёрном мундире. И было в лице изброжённого человека что-то настолько знакомое и демоническое, что юноша даже немного растерялся:
«Так это же…».
– Это не Гитлер, – предвосхитил его догадку Левитан.
– Нет? – Продолжал удивляться шиноби, хотя некоторое сходство двух лиц он для себя отмечает.
– Нет, – беззаботно махнул рукой доносчик, – Гитлер не носил пенсне. – Изображения Гитлера на стену вешать нельзя, это преступление, за такое можно и на костёр угодить, это совсем другой человек, это Гиммлер. Генрих, кажется, – он глядит на хозяина дома, – да Фриц?
– Да, – коротко отвечает тот. И продолжает, указывая на стулья возле стола,– господин посланник, прошу садиться.
Юноша снимает свою шляпу, но не снимает очки, кланяется хозяину, проходит к столу и садится на один из стульев. Доносчика никто не приглашал, но он тоже садится рядом с юношей.
– У меня варится змея, – начал Фриц Моисеевич, указывая на кастрюлю, – уже почти готова, осталось только закинуть укроп и посолить, змея свежайшая. Ещё два часа назад жрала кальмаров в болоте. Мне её охотник только что принёс. Господин посланник, не желаете ли?
В общем-то Свиньин мог бы уже и поесть, завтрак у него был довольно лёгкий, из-за нелёгких цен в купеческой столовой, что находилась в поместье. Но принимать пищу без явной необходимости, в незнакомом месте, которое он считал небезопасным, было против правил шиноби, и молодой человек ответил на предложение, прикладывая руку к груди и как бы извиняясь:
– Я завтракал совсем, совсем недавно, и только что цикория испил, в одном из местных заведений тихих, от жадности две чашки выпил кряду. Ну, а теперь, прошу меня простить, мне даже слушать о еде не просто.
– Понимаю, – коротко согласился хозяин дома и в знак понимания кивнул своим пером на шляпе.
– А я бы так съел бы немного змеи, – заметил доносчик как бы между прочим. И добавил. – Пару кусочков…
На это его заявление последовал ответ, который шиноби посчитал… Не совсем адекватным. Господин Моргенштерн яростно выпучил на Левитана глаза, угрожающе сжал свой стек и заорал:
– Швайген! (молчать)
Гости сразу притихли. Оба. А хозяин, буравя взглядом доносчика, продолжал всё в том же тоне и всё с тем же выражением на лице:
– Ауфштейн, швайн! (встать, свинья)
Левитан беспрекословно встал и замер, вытянувшись. И тогда Моргенштерн рявкнул снова:
– Зитцен! (сидеть)
Левитан тут же сел.
– Ауфштейн! – Продолжает радушный хозяин.
Доносчик снова выполняет приказ.
– Зитцен! Ауфштейн! Зитцен! – Три раза повторяется это действо. И только после того, как доносчик садится в третий раз на свой стул, господин Моргенштерн говорит уже тоном более мягким: – Лютик, без разрешения рта не раскрывать! Хаст ду ферштадн? (ты меня понял?)
– Так точно! – Зачем-то по-военному отвечал доносчик. Удовлетворившись этим обещанием, хозяин дома продолжает уже обращаясь к Свиньину:
– Господин посланник, вы уж не считайте меня каким-то грубияном, или хамом, или садистом, просто у нас тут, скажем так… Свои традиции… Понимаете? Дело в том, что эта инфузория, на меня семь доносов в инквизицию уже накатала…
– Ну, Фриц… Ну, что ты начинаешь… – Начал было Левитан, но Фриц звонко щёлкнул стеком по столу:
– Швайген! – И после продолжил как ни в чём не бывало, обращаясь уже к юноше. – Как не прискорбно это сознавать, но отвратительная и пошлая поговорка: от шаббата до шаббата, брат натягивает брата, как никогда актуальна в наше время. Понимаете? У современного общества нет стержня, нет точки единения… Каждый сам за себя, каждый благородный человек копошится в окрестных болотах как может, как умеет, а всякий раввин, пытается создать своё собственное учение, завести собственных учеников, соорудив в каждой отдельной взятой синагоге, по сути, собственную секту… – Фридрих Моисеевич с сожалением замолкает на секунду, и потом продолжает. – Всё рухнуло, понимаете? Всё рухнуло как раз в тот момент, когда сионизм оказался обществу не нужен. Да, молодой человек, сионизм давно мёртв… И вот это вот брюхоногое, вот это вот, – он для убедительности указывает стеком на Левитана, – самое яркое тому подтверждение. Вот и скажите, господа хорошие… Нужна ли современному обществу благородных людей какая-либо объединительная сила?
«Яркое подтверждение краха сионизма» вслух что-либо произносить не осмелилось, так как ему было запрещено, и оно только покосилось на Свиньина: ну, что вы на сей счёт думаете?
Но и юноша не нашёлся, что сразу ответить, так как был достаточно далёк от объединительных аспектов общей теории сионизма. И пока он обдумывал ответ…
– Ладно, – говорит Фриц Моисеевич и устало машет стеком, – не мучайтесь, господин посланник. После идёт к кухонному комоду, и поясняет, – мне нужно выпить, так как очень расстраиваюсь, когда думаю о современном обществе, – он оборачивается на Свиньина, рассматривает несколько секунд и продолжает, – водки вам, по молодости лет, предлагать не буду, пива не держу – ибо баловство, грибов не варю, они разрушают мозг, так что могу вам предложить
воды. Чистой.
Но Ратибор всё ещё не готов, что-либо употреблять в этом доме, так как не доверяет ни хозяину, ни доносчику, что его сюда привёл и поэтому отказывается:
– Благодарю вас, нет нужды. Воды вокруг и так в избытке.
– Ну, как знаете, – Фриц Моисеевич достаёт из комода наполовину пустую бутылку водки без каких-либо этикеток, и одну большую рюмку на ножке. Ставит их на стол, садится и не снимая своей шляпы, наливает в рюмку водки, и лишь взяв в её в руку, вспоминает про доносчика, Моргенштерн глядя на Левитана улыбается улыбкой хладнокровного мучителя и спрашивает:
– Что, швайн? Хочется шнапса? Да?
И тут доносчик, гордо вскинув подбородок, почти с вызовом бросает ему в ответ дерзкое:
– Обойдусь.
И вот тут шиноби уже глядит на него… Ну, что тут сказать… С удивлением смотрит юноша на Левитана. Никак не ожидал молодой человек, что этот потрёпанный господин и большой любитель халявной выпивки, с такой твёрдостью откажется от спиртного.
Глава 9
– А-ха-ха… Вы, я вижу, тоже удивлены, господин Свиньин? – Смеётся Фриц и залпом выливает в себя самогон. А потом, поставив рюмку на стол, не закусывая, и не занюхивая, не делая пауз, так как ему это было не нужно, спокойно продолжает. – Засекайте время, посланник, мне самому интересно сколько это жадное шимпанзе продержится против дармовой выпивки? Сейчас на наших глазах развернётся схватка недели: бездушный яд против склонного к алкоголизу примата! Кто сильнее?
– Ну, хватит, Фриц… – Морщится Левитан. – Это какое-то ребячество. А мы пришли сюда по делу, думаешь у господина убийцы нет больше дел, как выслушивать твои дебильные шуточки?
– Ну, если ты настаиваешь… Лютик… – Холодно соглашается хозяин дома. И потом обращается уже к шиноби. – Так вы хотите приобрести тетради, господин посланник?
– Давайте дело сразу проясним, – начал юноша, сделав предостерегающий жест при помощи открытой ладони: стоп, не будем торопиться. – Пока, что речь идёт не о покупке. И если мой нечаянный визит, вас натолкнул на мысль о быстрой сделке, я сразу извиненья приношу. – Шиноби встаёт….
И тут же Моргенштерн рявкает по своему обычаю:
– Зитцен!
Вот только юноша совсем не был похож на Левитана, и запросто подчиняться окрикам не собирался. В холодном взгляде молодого человека так и читалось: вы ещё стеком по столу хлопните для наглядности. И тогда Фриц Моисеевич сразу меняет тон:
– Посланник, да сядьте вы, сядьте! Чего вы вскочили? Я просто спросил?! Может вы и вправду хотели купить эти тетради. Я же не знаю, что это пугало огородное вам там наплело про них.
Только после этого Свиньин садится. И начинает:
– В беспечном настроении недавно, мы с Левитаном вечер коротали, и он тогда, скорее, смеха ради, историю одну мне рассказал: мол, есть здесь в городе особенная личность…
– Это я что ли? – Догадался Моргенштерн.
Юноша кивает и продолжает:
– Откуда взялся вдруг, никто не знает, дом на болоте, сам же очень скромен, с соседями не знается почти. Не местный, но откуда взялся, где жил до этого и занимался чем, вам вряд ли кто-нибудь возьмётся рассказать. А власти вместе с ним хранят его секреты…
Тут Фриц Моисеевич глядит на доносчика очень и очень нехорошим взглядом и говорит ему весьма недружелюбно:
– Ты, Лютик, доболтаешься. – Он ещё и пальцем ему грозит. –
Доболтаешься, тебе говорю…
– А чего? – Искренне удивляется Левитан. – А что такое-то?
– Вот когда-нибудь вырвут тебе твой поганый язык, причём вырвут вместе с гортанью и пищеводом. – Продолжает хозяин дома.
– Да за что, Фриц? Ну, объясни! – Продолжает удивляться доносчик.
Но Фриц ничего ему объяснять не собирается, а снова берётся за
бутылку и наливает себе, а налив, поднимает глаза на своего собутыльника:
– Тебе налить?
– М-м, – с уважением мычит Моргенштерн. И добавляет, качая головой и изображая удивление. – Стальная воля в действии. Ну-ну… – После он выпивает свою водку и снова обращается к юноше.
– В общем, этот шлимазл наболтал вам про меня всякого, и что-то приплёл про тетради?
– Да, и признаться, так их расписал, что пробудил во мне к знакомству интерес, с тетрадями и с их владельцем также.
– Значит интерес пробудил? – С сомнением говорит Моргенштерн. И юноша начинает думать, что вот сейчас этот очень непростой человек и начнёт какой-то ловкий торг, или потребует каких-то обещаний, гарантий, или что-то в этом роде, и хозяин дома, внимательно глядя на шиноби, говорит:
– По возрасту вашему, понятно, что университетов вы не кончали?
Свиньин мог, конечно, рассказать ему, что любой шиноби за десять лет своего обучений знакомится с десятками самых разнообразных дисциплин, это, не считая дисциплин боевых и нескольких физических практик. Причём соискатель звания знакомится с дисциплинами на вполне себе академическом уровне. Но хвастовство юный шиноби, считал недостойными своего
Звания, поэтому лишь сказал:
– Мне не представилась подобная возможность.
– Хотя там и с университетским образованием не понять. – Начал
объяснять Фриц Моисеевич. – Там, в тетрадях этих, гуманитарным губошлёпам не разобраться, там… Понимаете, я и сам учёный, я экономист-кабалист, а там нужен биохимик-технолог, чтобы понять. Настоящий. Ну, не теоретик, конечно, а инженер-прикладник, чтобы без дураков.
Шиноби кивал ему при этом: понимаю, понимаю… Но молодому человеку казалось, что его первое предположение о торге было правильным. Кажется сейчас поведение Фрица Моисеевича становилась похоже… На отговорки, или на уклонение от реального разговора. Дескать да какой смысл, интерес у тебя, конечно, пробудился, но ты всё равно в них ничего не разберёшь…
В общем, дело как раз подошло к тому моменту, который и определял суть всего этого визита, и суть была такова: есть тетради – так показывайте, нет тетрадей или не хотите их показать – тогда, как принято в вашем доме, «оуф фидерзейн майне шёне кёнигин». И шиноби тогда говорит Моргенштерну ласково, вкладывая в слова всё своё юное обаяние:
– Ваш дом комфортен, общество приятно. Сидеть бы тут, в уютной
обстановке, на Гиммлера прекрасного глазеть, вести беседы… Вдыхать змеи варёной аромат, я мог бы целый день… И даже целый вечер. Но злоупотреблять гостеприимством, пожалуй, наивысшая бестактность, и посему, я должен возвратиться к причине, что сюда нас привела… А именно к загадочным тетрадям. – Тут шиноби заискивающе улыбнулся Фрицу Моисеевичу и продолжал вкрадчиво. – И попросить вас, мой радушный друг…Коль сыщется подобная возможность, на них взглянуть, хотя бы мимолётно. Моргенштерн после подобной подачи пожелания, после приятной интонации гостя, был немного… Озадачен. Он несколько секунд сидел, смотрел на молодого человека и хлопал глазами, а потом вдруг и говорит, пожимая плечами:
– Ну-у, а что… Ладно. Покажу. – Но кажется он всё ещё думает, и вставать со стула не торопится.
Но юноша не спешил радоваться, тетрадей он ещё не видел, и
продолжая улыбаться, добавляет:
– Спасибо вам, радушный наш хозяин, я буду вам премного благодарен.
