– Ива, – поднял он взгляд от бумаг, – проходи.
Мой преподаватель по вспомогательным манипуляциям, как мы называли использование способностей, профессор Карл Алексеевич Видальский был ведьмаком в летах. Я написала ему утром, и он, к счастью, нашел время со мной увидеться. Мы встречались регулярно. Я любила собирать для профессора интересные случаи и обсуждать их за чашкой чая в тишине стен института. Область вспомогательных манипуляций постоянно развивалась и совершенствовалась благодаря сотрудничеству с практикующими врачами. Карл Алексеевич давно не практиковал, но занимался историей заклятий и собирал техники заклинаний, изучая древние записи и расшифровывая старинные дневники.
Собственно, то, что я сделала со Стасом – недоказанное по эффективности заклятье, нерекомендованное к применению и находившееся на стадии разработки и изучения. Оставалось только убедить старика, что я не всадила это заклятье в умиравшего, а просто заскучала настолько, что решилась на изучение. Дерьмовая идея, конечно, но выхода не было.
– Ты будешь как обычно черный с бергамотом? Или покрепче?
– Покрепче, – улыбнулась я вымученно, чувствуя прилив усталости. Бессонная ночь давала о себе знать. – Можно кофе с коньяком. У меня сегодня выходной.
– Что, нет перерыва у полевых бойцов? – крутанул он колеса инвалидного кресла и направился к дверям сбоку.
– Не предвидится. – Я поплелась я следом.
В небольшой комнате все было завалено книгами, и только стол у окна еще держал место для электрического чайника и подноса с чашками. У каждого посетителя чашка была своя.
– Ты не надумала преподавать? – Профессор потянулся за белой фарфоровой чашкой в дальнем углу подноса.
Давно меня не было.
– Не знаю, – пожала я плечами, освобождая стул от книг.
– Может, позже?
– Да, наверное.
– Так что случилось?
Я поставила стул и стянула куртку.
– Пациент был один. В общем, я вдруг вспомнила ту энергетическую манипуляцию, когда целое сердце является проводником для поврежденного. Помните? Мы много с вами его изучали…
– Да-да, помню, – прищурился он пытливо. – Ты его использовала?
– Нет, – мотнула я головой. – Я даже не помню правил его наложения. Вопрос не в этом…
– Пациент тебе дорог.
– Да, – кивнула я, усаживаясь. – Был.
– Соболезную. Понятно, почему ты такая вымотанная…
– Спасибо. Но я подумала…
– …Что могла бы спасти и дать время? Ива…
– Именно.
– Послушай, таким как ты свойственно предъявлять к себе завышенные требования. Ты всегда была такой. Но чтобы не свихнуться, нужно принять, что всех спасти невозможно. Ты не сможешь себя расходовать на всех.
– Он – не все. – Я опустила плечи, напряженно вздыхая. – Карл Алексеевич, я вам наврала. Он жив. И я применила это заклятье. Только это – секрет. Никто не в курсе.
– Вот как, – нахмурился профессор.
– Я не могла позволить ему умереть. Простите, что взваливаю это на вас.
– Ива… – покачал головой профессор, задумчиво хмурясь. – Ну, что ж. И теперь ты хочешь знать, что дальше.
– Он не знает. Тоже, – прошептала я. – И о чувствах моих не знает. Я ему просто друг.
Удивительно, как сплелись оба Князевых в моем вранье. Как же легко разбежаться по наклонной…
– Хорошо. Я принимаю твою тайну на хранение. Тем более, тепеорь у нас волею случая есть прецедент применения метода. Уверен, заклятье ты сплела качественно.
– Да, – с готовностью кивнула я.
– Сейчас какая ситуация? Расскажи подробнее.
– Разгоняем сердца друг друга. Я чувствую его переживания, он – мои. Оба на адреноблокаторах и седативных.
– Ну, по идее, бьется сейчас твое сердце… – Профессор азартно тер подбородок. – Мне нужна история манипуляций. Видишь ли, в зависимости от ситуации, может случиться так, что твое сердце не поможет восстановиться его сердцу. Если повреждения необратимые…
– Нет-нет, сердце уже запускали к тому моменту, и меня попросили помочь стандартным щадящим импульсом, – почти уверенно возразила я.
То, что Игорь спасал собственного брата и мог быть необъективен, я решила не принимать во внимание. Откуда мне знать, что было не так с сердцем Стаса и почему оно не хотело биться? Просто не хватило небольшого толчка или это был полный отказ функционировать?
– Тогда, возможно, твое сердце действительно сейчас перенимает часть нагрузки, которая неподъемна для травмированного. Но как оно повернется дальше…
– Вроде бы, когда сердце наберется сил, заклятье само разрушится?
– Это только предположения. Мы не изучали эту методику на практике.
Профессор тяжело вздохнул, раздумывая. По его взгляду читалось сочувствие.
– А можно попробовать расплести заклятье? – осторожно поинтересовалась я, еле сдерживая нервную дрожь.
– Сложно предсказать последствия, – вздохнул он. – Ты рискнула. А он может умереть без связи с тобой.
Я потерла виски и отвела взгляд на полки, заваленные книгами. Никогда эти стены еще не давил на меня настолько.
– Теперь этот твой пациент обязан тебе жизнью, – тихо заметил профессор. – Ты – очень отважная, Ива.
– Я – очень идиотка, Карл Алексеевич.
– Нет-нет, ты просто живая. У тебя есть чувства, и, видимо, ты давно не давала им волю, раз все вышло из-под контроля. Ива, когда-то оно бы все равно вышло, но уже с разрушающими последствиями. А сейчас ты спасла жизнь.
И разрушила свою.
– А почему не говоришь ему? – поинтересовался профессор после короткого молчания.
– Ему ни к чему это чувство вины. И так несладко…
– Нет шанса для вас?..
– Нет.
– Понятно.
Показалось, что грудная клетка лопнет от переполнявших чувств. По щеке скатилась слеза, и сухая теплая ладонь накрыла мою, лежавшую на столе. Я вздохнула и протерла щеку:
– Спасибо…
* * *
Уже через несколько минут я осознал, что без взбалмошной ведьмы мне тут неуютно. Я даже пожалел, что не взял ее номер, и даже обозвал себя за это идиотом в тишине палаты. Пульс, правда, успокоился и стал пиликать на приборе ровнее, без скачков.
В следующие полчаса я позвонил в отдел и выяснил, что по покушению на меня уже всех подняли на уши – завели дело, вызвали следователей, а больница предоставила охрану. И даже ведьмаки заинтересовались в лице, а, точнее, морде Давида Горького. Неймется этому ведьмаку в инквизиции, по привычке лезет в следовательские дела.
– Так Горький теперь председатель следственного комитета. Не знал? – вяло сообщил мне коллега.
– Нет, – нахмурился я.
А я-то думаю, какого хрена он мне везде дорогу перебегает. Полагал, что по дружбе с Игорем. А, оказалось, все еще хуже – полномочия у него есть.
– Поэтому жди. И к тебе лично заявится.
– Черт бы его подрал, – пробурчал я. – Ладно. Есть что-то по делу?
– Ничего пока. Ты сам-то что видел?
– Ничего я не видел. Стоянка, улица, фонарь. Что тут увидишь? Я же не ведьмак.
– Врачи только отчитались, что тебе повезло выжить. И становится непонятно – у киллера рука дрогнула или ты такой везучий.
– Ладно. Узнаешь что-то, набери.
– Выздоравливай.
Я отложил мобильный и уставился перед собой.
Мне нужно было поговорить с Игорем обо всем. Отец просил. Но не для себя. Он просил разрешить наш конфликт для меня самого. А мне и правда нечего терять. Работу? Волчью жизнь? Я ничего не создал за все время такого, ради чего хотелось бы остаться и жить… Ну, разве что ради одной беспризорной своры, которая, наверное, без меня не выживет. Нужно было как раз озаботиться этим. Только стоило снова взять мобильник, как в палату постучали. И по мою душу нарисовался сам Горький. Легок на помине.
– Приветствую, Стас, – встал он у дверей. – Можешь говорить?
Я отложил телефон и настороженно кивнул.
– Как ты?
– Говорят, жить буду.
– Это радует.
Он прошел к стулу.
– Тебя Игорь попросил? – вяло поинтересовался я.
– Ему не нужно просить. – Горький вытащил небольшой планшет. – Я затребовал выдать мне список дел, которые ты ведешь.
– Мог бы не утруждаться. Я сам могу все рассказать и подсказать подозреваемых.
– У тебя может оказаться много врагов, – поднял он на меня взгляд от планшета.
– Не так уж и много. Главный мой враг на сегодняшний день – владелец игорных домов и притонов Даниил Ветлицкий. Мы с ним очень не сошлись во взглядах на молодое поколение оборотней…
– Ты вытащил многих детей от него, – пристально посмотрел он на меня. – Я не знал.
Я только неопределенно хмыкнул. Да, пожалуй, единственное, чем я мог успокаивать свою совесть – это десятки спасенных жизней. Молодые оборотни – легкая добыча для тех, кто занимается незаконным делом. Мальчишек с детства подсаживают на наркотики, и они готовы батрачить на главарей за еду и дозу, образуя управляемую массу, которую боятся. Я вытаскиваю таких волчат. Расселяю по приемным семьям, отправляю на реабилитацию, если нужно, нахожу легальную работу и не позволяю вернуть их обратно в шайку Ветлицкого. Меня тоже боятся. Это – основное условие. Страх должен быть непроходящий и обоснованный. Белым и пушистым быть не получится. Силу приходится демонстрировать, чтобы зверье боялось. И постоянно оглядываться – тоже.
– Думаешь, покушение на тебя – его рук дело.
– Жирный мотив, – усмехнулся я.
– Да уж…
– У моего хобби нет легального покровителя, Давид Глебович. Если ты хочешь меня за что-то подтащить, как и обычно…
– Нет, не как обычно. Обстоятельства изменились – ты едва выжил и больше не угрожаешь Игорю.
– Я никогда не угрожал Игорю, – процедил.
– Я неправильно выразился.
– Ты тоже думаешь, что я решил загрести жар чужими руками и натравил на него сумасшедшую ординаторшу? – сузил я зло глаза. – Да иди ты!
– Стас, ты вставлял мне палки в колеса, пока я вытаскивал Игоря из газовой камеры за убийство пациента! – Ему надоело терпеть мои нападки. – Ты сознательно не давал мне его спасти тогда!
– Он виновен в смерти моей матери! Он убил собственноручно мужа пациентки! Я вмешивался абсолютно легально, а не исподтишка! Стрельба в Игоря – не моих рук дело!
– Что тут у вас происходит?! – вдруг ворвалась в двери белокурая ведьма, стягивая находу куртку. – Приборы шкалят!
– Привет, Ива, – хмуро глянул на ведьму Горький. – Беседуем.
– Ты должен был у меня спросить, можно ли с ним вообще беседовать! – вызверилась она неожиданно.
А хорошенькая она в гневе. И имя у нее интересное какое – Ива. И не та, которая плакучая, а та, которая розгами так отходит, что на задницу не сядешь неделю. Я восхищенно оскалился невпопад, любуясь сценкой и, что уж там, Ивой. Горький даже сдал под ее взглядом. Поднялся пришибленно, пока она, игнорируя его, пристроила стетоскоп на моей груди.
«Вали давай», – красноречиво сообщил ему довольным взглядом.
Горький вышел, а я заметно сдулся, проваливаясь в подушку.
