– Пльивет, а ты пльинц? – спрашивает она, игриво склонив голову.
– А похож? – намеренно строго хмурюсь.
Внимательнее изучаю личико размером с мою ладонь.
По факту – полную копию матери. Будто в масштабе один к пяти уменьшили и веселую улыбку вместо вечно поджатых губ прикрутили. У них обеих узкий лоб, янтарного цвета глаза, обрамленные загнутыми ресницами, и румяные щеки. Еще носы… Кнопкой.
Цешка прикрывает рот ладошкой.
– Нет, не похож, – выносит вердикт.
– А на кого похож?.. – щурюсь.
– На папу пльинца.
Вздыхаю.
Возраст.
Что поделать?..
Семейство Побединских плавно перемещается на кухню, я следую за ними. Каждому выделяется по тарелке со странным зеленым пирогом и по стакану молока.
Останавливаюсь у окна и изучаю просторный сад. Услышав голоса, оборачиваюсь.
– Опять шпинат? – уныло тянет парень. Уличную одежду он сменил на огромные шорты и футболку. – А можно пиццу заказать?..
– Нельзя, – взяв его за плечи, улыбается итальянка.
– Давайте шпинат скормим Элькиному Сатане, чтоб ему поплохело.
Сам пошутил – сам смеется, а мелкая подхватывает, потом, правда, замолкает и, стрельнув в меня роковым четырехлетним взглядом, смущенно отводит глаза.
Типа заигрывает, коза.
«Я ГОТ» пыхтит, но ест свою порцию пирога.
– Дети, – голос матери становится похожим на дикторский. – Хочу познакомить вас с Владиславом Алексеевичем. С завтрашнего дня он будет с вами работать…
– … охранником, – киваю.
– Нянем, – она издевательски улыбается, поправляя свое ровное блондинистое каре.
– Телохранителем.
Хотя бы!
Дети переводят взгляд с меня на мать и обратно. Будто в пинг-понг играют.
– Отцом на час!.. – придумываю сам.
Есть такая услуга «водитель на час», «жена на час», «муж…», в конце концов. Пусть будет и с отцом такая же история. Звучит лучше, чем нянь.
– Нам никто не нужен, мам, – заключает старший, полностью меня игнорируя, и поднимается со стула.
– Это не тебе решать, Леон.
– И не тебе! – выходит из кухни.
– Леон!..
Взглядом провожая парня, думаю, что великая и могучая «су-бор-ди-на-ци-я» ему неведома. Хозяйка дома словно мысли мои угадывает. Облизывает пухлые губы и недовольно дышит.
Разворачивается к столу.
– Маша, тебе нужно было выпить таблетки до еды, – вспоминает о младшей. – Пойдем.
Придерживая подол пышного платья, Кнопка спрыгивает с места и сразу обращается ко мне:
– Ты завтла пльидешь?
– Приду.
– Холошо.
Что ж тут хорошего?..
– А ты льюбишь мулавьев?
– В смысле есть? – озадачиваюсь.
– Почему есть?.. Плосто.
– Не знаю…
– Ма-ша, иди сюда…
Кнопка отправляется за матерью, а я наблюдаю, как юная поклонница Сатаны хватает стакан, из которого только что пил молоко ее старший брат и, сдвинув водолазку, прячет его за пояс юбки.
– Потом на кладбище, ночью, закопаю.
Выходит, оставляя меня одного.
Снова смотрю на весенний сад.
Да уж…
Нервно потираю шею.
Чувствую, грустно точно не будет…
Глава 7. Федерика
– Думаешь, Коля не будет ходатайствовать об определении места жительства наших детей? – нервно интересуюсь, выходя из здания суда.
Закидываю лакированную сумочку на плечо и судорожно тереблю рукав приталенного пиджака. Побединский со своим адвокатом направляются к стоянке.
– Думаю, нет, Рика, – рассматривая моего бывшего мужа, словно таракана под микроскопом, брезгливо отвечает Кира. – Не нужны они ему. Так, просто тебя кошмарит, урод.
Словно сладким обезболивающим темные страхи баюкает. Легче как-то становится.
Дети – мое самое слабое место. Правда, сейчас оно будет прикрыто надежным щитом – бывшим сотрудником подразделения специального назначения. А это уже лучше, чем те хлюпики, которых присылали знакомые Андрея.
С Кирой Осиповой мы дружим со школьной скамьи. Она после одиннадцатого махнула в МГУ на юридический, я – в Высшую школу экономики, а затем «взамуж». И пусть для замужней жизни подруга не создана и всячески ее презирает, связь мы поддерживаем.
Адвокатов «Агата» подключать к судебному процессу по разделу имущества я не захотела, побоялась провокаций со стороны бывшего мужа, а Кира не отказала.
– Судья у нас Третьякова. Это плохо.
– Почему? – удивляюсь. – Мне показалось, наоборот, хорошо. Она тоже женщина, должна меня понять.
– Моя дорогая, женщина женщине – враг, злая собака и худшая свекровь. Запомни раз и навсегда!
– Это еще почему? Я вот, например, никому зла не желаю. Пусть все будут счастливы, богаты и реализованы, – сжимаю ремень сумки.
– Это ты не желаешь… А как ты думаешь, что видит эта Третьякова, глядя на тебя?
– Не знаю. То же, что и все, – задумываюсь на секунду и рассматриваю свой деловой костюм и туфли с узким носом, – женщину… мать… бизнесвумен. Не скажу, что я красавица. Все-таки сорок лет, девочкам молодым уже конкуренцию не составлю, но… я стараюсь за собой следить. Насколько время позволяет, – добавляю.
– Рика, ты золото!.. Но я тебя расстрою. Третьякова видит перед собой выскочку, которая посмела в сорок лет родить трех детей, иметь сороковой размер и банковский счет с восемью нолями заработать…
– Постой-постой, – усмехаюсь. – А ничего, что половина этих денег – активы? Ты же знаешь: я живу обычной жизнью. Да у меня из брендовой ювелирки только гвоздь, – вытягиваю руку с браслетом. – И то потому, что Эльза в отпуске застыдила. Я полгода носила стекляшки, которые мне Маша сделала. И все устраивало!..
– По-бе-дин-ска-я, ей все равно. А вот Паганини твоего жалко будет.
– А чего его жалеть? – возмущенно топаю ногой. – Он всю жизнь ездил по стране с концертами и, как оказалось, не один. На мои деньги… – замолкаю.
Снова падаю в пропасть обиды, которую сама создала. Копнула глубже и без того рыхлую из-за постоянных ссор почву нашего брака и получила – нате, распишитесь! – предательство.
– Поверь моему опыту, мужиков обычно такие, как Третьякова, одинокие и за сорок, жалеют, – продолжает Кира. – Глазками похлопают, ножками потопают. Поулыбаются, прибедняться вздумают. Ты ведь рассказывать причину развода не согласишься?
– Нет. Только в крайнем случае. Леон и Эльза… Они ведь все понимают, не хочу этой грязи.
– Ну вот. Причину не называешь – значит, сама виновата. Сама виновата – пилите, Шура, ваш бизнес.
– Да ну нет… – замолкаю, прикрывая глаза.
Кира вдруг обнимает.
– Ну все, подруга. Я тебе самый худший расклад дала, чтобы в случае чего ты не удивлялась. Сумку свою, – кивает на новенькую «Фурлу», – больше в зал суда не бери. И каблуки… – косится на ноги, – пониже надень, а юбку – подлиннее. Ладно б ноги были кривые, а то вырядилась. И доктору моему по поводу сисек пока не звони. Отсудимся, там выпьешь наркозу с устатку за упокой раба Божьего…
– Сплюнь, дурочка, – смеюсь.
– В общем, я тебя предупредила! – Кира становится серьезной. – Заседание отложили, все необходимые уточнения я подала. Будем верить в лучшее!
– Спасибо еще раз, Кир.
Чмокаемся на прощание.
На стоянке вокруг моей машины коршуном кружит Побединский. Костюм помят, обувь не начищена – выглядит не очень, еще в зале суда заметила. И дело не в том, что бывший на семь лет меня старше, нет. После нашего расставания Коля как-то обрюзг и постарел.
Или мне так приятно думать?..
– Федерика! – сразу кидается в наступление. – Давай поговорим. Как близкие люди.
– Говорили уже, – открываю водительскую дверь и забрасываю сумку подальше. – Близкие люди не ходят в суд, а если ходят – значит, и не были близкими.
Разгладив юбку, сажусь в кожаное кресло, но дверь закрыть не могу. Коля ее удерживает и театрально падает на колени.
Прямо на асфальт.
Маэстро чертов.
Разглядываю темные волосы не первой свежести и умоляющее лицо. Из всех наших детей на него особенно походит Эльза-Виктория. Как через копировальный аппарат пропустили. Нос, глаза, губы. С последними не повезло: вырастет – подправит.
– Ну, прости дурака, – лбом таранит мое бедро. – За что ты со мной так? Ошибся разок, бывает. Но ведь это я… Ты все забыла, Цветочек?..
– Не смей так меня называть…
Отталкиваю его.
Коля замечает кольцо. В хитрых карих глазах вижу, как бурный поток выносит его творческий разум на мысль, что меня можно добивать.
Тут же жалею, что не сняла.
Сглупила.
– Коль, давай не будем… – стягиваю обручалку и небрежно кидаю в подлокотник.
– Это ведь ты все разрушила, – бывший тут же меняет риторику. Сердится. – Ты сама виновата!
– Пусть так.
– С голой жопой решила оставить? Обманули вы меня с твоей подругой, подсунули какие-то бумаги, я подписал. Теперь понимаю, что заранее все было спланировано!
