– Звучит как записка самоубийцы, – заметил Марчат. – Ищешь смерти?
– В некотором смысле – да, – согласился Бессемянный. – Хотя я смотрю на это иначе. Мы ведь разного рода создания – ты и я.
– Согласен.
– Хочешь посмотреть на островитянку? Она спит в соседней комнате. Если не шуметь…
– Нет, спасибо, – ответил Марчат и встал. – Как только я узнаю дату аудиенции, мы с Ошаем все подготовим к назначенному сроку. Чем позже мы с ней встретимся, тем лучше.
– Если можно сказать «лучше», – сказал Бессемянный, принимая позу согласия и прощания.
Снаружи похолодало. Марчат постучал посохом о землю, словно сбивая засохшую грязь, а на самом деле – чтобы вызвать боль в пальцах. На сердце навалилась тяжесть. Дрянное ему предстоит дело. Дрянное, опасное и преступное. А если препятствовать этому, что тогда? Высокий Совет Гальта наверняка его уничтожит. Назад уже не повернуть. Нельзя даже откланяться и спихнуть ношу другому.
Нет иного пути, кроме того, что ведет вперед. Хорошо хоть Амат не придется в этом участвовать.
– Ну как, удачно сходили? – спросил Итани.
– Удачно, – солгал Марчат и быстрым шагом направился в темноту.
Амат Кяан надеялась выйти еще утром, до того как наступит жара. Лиат, как и обещала, пришла пораньше – рассказать о ночной прогулке Итани. Правда, рассказ получился коротким, почти в двух словах. Марчат и его спутник вернулись в гальтский Дом, когда от ночной свечи осталась лишь четверть, и отчет Итани вышел совсем не таким, каким стал бы, знай парень об истинной цели своего задания. Удалось выяснить только то, в каком из предместий они побывали и какой дом навестили.
С помощью этих сведений оказалось нетрудно разыскать здание, согласно договору снятое внаем на частные средства Вилсина, а не самого Дома. Нашлись и письма, где вскользь упоминалось о некоей девушке и ее путешествии в Сарайкет. Правда, Амат пришлось потратить пол-утра, чтобы это узнать. Теперь, когда она шагала по дороге на восток из города, а пограничная арка съеживалась за спиной, ею овладевала досада. По спине струился пот, больную ногу уже начало ломить.
В предрассветной прохладе, когда в траве поют цикады, а в деревьях шуршит ветерок, путешествие еще могло быть приятным; Амат взмокла насквозь, будто только что из бани. Солнце давило на плечи, как чья-то тяжелая рука. Обратная дорога обещала быть еще хуже.
Встречные жители предместий принимали позы приветствия и уважения. Большинство направлялось в Сарайкет. Они толкали перед собой тележки с зерном, плодами и птицей, рассчитывая продать все это в богатых кварталах, на рынках или близ дворцов. Кто-то тащил ношу на плечах. На особенно запруженном отрезке дороги Амат прошла мимо воловьей телеги, увязшей в грязи на обочине. Одно из колес совсем покорежилось. Молодой погонщик со слезами на глазах охаживал кнутом быка, который не обращал на это внимания. Амат сметливым глазом оценила, что погнутое колесо стоит вдвое, а то и втрое дороже содержимого телеги. Едва ли отец юноши или дядя, а может, хозяин – состоятельный земледелец – обрадуется происшествию. Амат обошла это место, с осторожностью выбирая, куда ставить трость, и двинулась дальше.
Предместья льнули ко всем городам Хайема, точно рои мух. За чертой города законы не соблюдались, утхайем не старался насаждать там порядок и карать за преступления. Однако некие правила существовали. Ссоры улаживались внутри общины или выносились на рассмотрение местных судей, чье решение часто имело вес. Традиции, созданные поколениями, были не менее сложны и действенны, чем законы Империи.
Поэтому Амат шагала по щербатой загородной дороге без страха – солнце стояло высоко, а поток повозок держал бродячих собак на расстоянии.
Боялась она лишь того, что могло принести это путешествие.
Само поселение оказалось запущеннее, чем она думала. Итани не упомянул запах выгребной ямы, стоящий в воздухе, и густую жижу под ногами. По дорогам рядом с людьми бродили собаки, куры, свиньи. В дверях одной хижины стояла нагишом девчушка лет двух, неухоженная, как поросенок. Амат пришлось изрядно напрячь воображение, чтобы представить главу Дома Вилсинов посреди этих трущоб, да еще глухой ночью. И все же где-то здесь находился дом, который Итани описал Лиат, а та – ей. Амат дошла до площади и остановилась, внутренне крепясь. Убраться восвояси теперь было бы унизительно.
«Нет, – сказала она себе. – Меня уже никто не остановит. Так-то».
– Эй! – крикнула она в дверной проем и постучала тростью по косяку.
По ту сторону площади залаяла собака, точно приняла окрик на свой счет. В полумраке дома кто-то завозился. Амат отступила на шаг, взвинчивая себя: распорядительница она или кто? Нельзя проявлять слабость, а гнев это лучше скроет, нежели обходительность. Она скрестила на груди руки и стала ждать.
На пороге показался человек средних лет, но с сединой на висках. Потрепанная одежда совсем не внушала доверия, кинжал на поясе – тем более. Амат впервые задумалась, не стоило ли взять охрану? Может, будь рядом Итани… Она вздернула подбородок и оглядела незнакомца свысока, как прислугу.
Молчание затягивалось.
– Чего надо? – наконец угрюмо спросил тот.
– Я пришла повидать женщину, – ответила Амат. – Вилсин-тя желает справиться о ее здоровье.
Здоровяк нахмурился и встревоженно посмотрел поверх ее головы:
– Ты ошиблась дверью, бабуля. Не знаю, о ком толкуешь.
– Я Амат Кяан, старший распорядитель Дома Вилсинов. И если не хочешь продолжать этот разговор на пороге, лучше пригласи меня внутрь.
Незнакомец занервничал. Рука дернулась было к кинжалу и тут же – прочь. «Попался», – догадалась Амат. Впустить ее значило бы признать, что дело нечисто, а прогнать – навлечь на себя гнев хозяина, если ее и впрямь прислал он. Амат изобразила позу, требующую подчинения. Не хотела бы она увидеть такую у вышестоящего.
Сомнения охранника прервало появление другого персонажа. Этот, казалось, только встал с постели: круглая, бледная и невыразительная физиономия, растрепанные волосы. Его недовольный вид как будто отражал ее чувства; однако охранник при нем заметно расслабился. Сразу стало ясно, кто главнее. Амат сосредоточила внимание на втором.
– Вот она, – начал охранник, – назвалась распорядителем Вилсина.
Лунолицый подобострастно улыбнулся и принял позу приветствия.
– Она и есть распорядитель. Добро пожаловать, Кяан-тя! Проходите, пожалуйста.
Амат шагнула под низкую крышу. Мужчины расступились, пропуская ее. Круглолицый закрыл дверь, отчего мрак в доме стал еще гуще. По мере того как глаза Амат привыкали к темноте, вырисовывалась обстановка. В широкой гостиной с нависающим потолком было слишком голо для жилого помещения. В углу по стене расползлось пятно мха.
– Я пришла осмотреть заказчицу, – сказала Амат. – Вилсин-тя пожелал удостовериться, что она в добром здравии. Если у нее случится выкидыш во время переговоров, мы все будем глупо выглядеть.
– Заказчицу? Да-да, конечно, – отозвался круглолицый.
Что-то в его тоне насторожило Амат. Видимо, она ошиблась. Тем не менее мужчина склонился в знак покорности и указал ей вглубь комнаты. За коротким коридором обнаружилась дверь, ведущая на деревянное крыльцо. Свет, просачиваясь сквозь полог листвы, стал зеленоватым и неярким. Вокруг стрекотали кузнечики, трещали птицы, а на крыльце, опершись на полусгнившие перила, стояла молодая женщина. Она была вряд ли старше Лиат и отличалась молочной белизной кожи, свойственной островитянам. Золотистые локоны спадали на спину, простые холщовые штаны не скрывали выпирающего живота. Половину, а то и три четверти срока она уже отходила. Услышав голоса, женщина с улыбкой обернулась. Ее глаза были голубыми, словно небо, губы – пухлыми. «Восточные острова – вот откуда она родом, – определила Амат. – Уман, а может быть, Ниппу».
– Прошу прощения, Кяан-тя, – вмешался лунолицый. – Долг зовет меня отбыть в другое место. Если потребуется, Мияма вам поможет.
Амат изобразила позу признательности, уместную при прощании с нижестоящими. Тот ответил сообразно, но со странной полунасмешкой в повороте кистей. Амат отметила, какие у него мощные руки и плечи. Она отвернулась, выжидая, пока стихнут за спиной шаги. «Верно, круглолицый направился прямиком в Сарайкет, к Вилсину», – подумала Амат. Ей не удалось избежать подозрения, но к тому времени, когда Марчат все узнает, будет уже поздно что-либо от нее скрывать. Значит, уловка удалась.
– Меня зовут Амат Кяан, – поздоровалась она. – Я пришла проверить твое самочувствие. Марчат человек неглупый, но едва ли разбирается в женских делах.
Девушка склонила голову, словно прислушиваясь к незнакомой песне. Амат почувствовала, как ее улыбка блекнет.
– Ты ведь понимаешь по-хайятски?
Девушка хихикнула и что-то ответила ей. Говорила она торопливо, отчего слова разбирались с трудом; в речи, текучей и гладкой, угадывался язык Восточных островов. Амат откашлялась и попробовала еще раз, только на ниппуанском.
– Меня зовут Амат Кяан, – медленно произнесла она.
– А я Мадж, – ответила островитянка, подражая дикции Амат и даже немного утрируя, словно разговаривала с ребенком.
– Ты приехала издалека. Надеюсь, дорога не слишком тебя утомила?
– Сначала было тяжело, – ответила Мадж. – Зато последние три дня уже не тошнит.
Ее рука скользнула по животу. Там, на коже, уже проявились темноватые штрихи растяжек. Вдобавок Мадж была очень худой. Если бы ей пришлось доносить, она выглядела бы яйцом на ножках. Хотя, конечно, этому не бывать. Амат смотрела, как бледные пальцы рассеянно поглаживают округлость, в недрах которой растет дитя, и ощущала глубокое смятение. Перед ней стояла не высокородная особа, чья девственность должна была остаться вне подозрений, и не дитя богатых покоев, чересчур болезненное для изгоняющих кровяных чаев. Мадж не походила ни на один из сотни примеров, которые Амат всю ночь перебирала в голове.
Она оперлась на перила, чтобы перенести вес с больной ноги, отставила трость и сложила руки.
– Марчат мне так мало о тебе рассказал, – произнесла Амат, с трудом вспоминая слова. – Что тебя привело в Сарайкет?
Женщина улыбнулась и начала свою историю. Местами она увлекалась и начинала частить. Тогда Амат просила ее повторить.
Вышло будто бы так, что отец ребенка происходил из влиятельнейшей утхайемской семьи Сарайкета, приближенной к самому хаю. На Ниппу он прибыл скрытно и никогда не объявлял Мадж своей истинной сущности, но, хотя их связь была недолгой, сердцем остался привязан к ней. Узнав о ее положении, он послал за ней круглолицего Ошая. Как только позволят правила дворцового приличия, он возьмет ее в жены.
Амат кивала, слушая, как Мадж громоздит нелепицы: пусть выговорится. С каждой ложью, которые та без тени сомнения повторяла, Амат делалось все гаже. Дурочка. Милая, красивая дурочка. Кто еще мог услышать эту невероятно-сказочную чушь и поверить в нее?
Девчонку использовали, хотя для чего, Амат не представляла. И хуже всего было то, что Мадж любила свое дитя.
Маати ничего не сказали. Его пожитки попросту исчезли из старой комнаты, после чего служанка проводила его в дом, живописно устроившийся в рощице неподалеку от дворца. От прочих домов жилище поэта отделял искусственный пруд, поперек которого был перекинут круто изогнутый, как кошачья спина, мостик. Карпы-кои – белые, малиновые, золотистые – подплыли и завозились под самой пленкой воды, когда Маати прошел мимо.
Внутри дом был обставлен по-дворцовому роскошно, но в мелких масштабах. Лестница, ведущая наверх, в спальни, могла угодить самому тонкому вкусу: темное дерево, инкрустированное слоновой костью и перламутром, – хотя больше двоих разом не пропускала. Просторные залы в передней части дома, чьи стены скользили, как двери, на пазах и раздвигались в жару, были завалены книгами, свитками и набросками на дешевой бумаге. На подлокотнике большого кресла с шелковой обивкой красовалось пятно туши. Пахло сальными свечами и несвежим бельем.
Впервые с тех пор, как Маати уехал от дая-кво, он попал в более или менее понятное место. Он ждал наставника, готовясь стерпеть любое наказание. Когда наконец стемнело, Маати зажег ночную свечу. Ко сну его проводило молчание пустого дома.
Утром слуги доставили завтрак: сладкие фрукты, горячий – только-только из кухни – яблочный хлеб и чайник черного дымящегося чая. Маати в одиночку позавтракал. Его одолевало нехорошее предчувствие. Быть может, это его одиночество – новая хитрость, очередная провокация? Что, если никто не придет?
Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, он посвятил себя наведению порядка. Оставив собственные миски, чашки и ножи на траве для слуг, Маати собрал посуду, разбросанную по всему дому. Набралась целая гора, как будто он завтракал дважды. Свитки, лежавшие так долго открытыми, что на них осел слой пыли, он вычистил, свернул и убрал в тряпичные футляры, какие смог найти. Некоторые оказались перепутаны: так, в темно-синем с заглавием «Право» спрятался философский трактат. Маати утешил себя мыслью, что свитки на полках тоже лежат как попало.
Вскоре к подозрениям о том, что его дурачат, добавилась легкая обида. Подметая полы, неделями не знавшие уборки, он даже начал надеяться, что это одиночество – новые происки андата. Если ему, ученику поэта, не нашлось лучшего применения, лучше бы дай-кво никогда его не отсылал. Маати задумался: есть ли у поэта право отказываться от учеников? Быть может, этим пренебрежением Хешай-кво пытается избавить себя от учительских обязанностей?
Всего пара недель прошла с тех пор, как он покинул селение дая-кво и отправился по течению реки в Ялакет, а оттуда – на корабле в летние города. Впервые в жизни он поступал в ученики к настоящему поэту, готовился встретить андата лицом к лицу и впитывать знания, чтобы однажды принять бремя власти над ним. «Я раб, мой мальчик. Тот самый, которым ты мечтаешь владеть».
Маати вымел сор за порог, используя метлу почти как лопату. В полдень он раздвинул стены-перегородки, превратив дом в нечто вроде беседки. Мягкий ветерок шелестел страницами книг и кистями на свитках. Маати прилег. Голод уже начал заявлять о себе, и ученик поэта задумался, как отсюда позвать слугу. Будь Хешай-кво рядом, можно было бы спросить…
Наконец учитель появился: сначала в виде крошечной, не больше пальца, фигурки, бредущей со стороны дворца. Потом, по мере его приближения, Маати различил широкое лицо, покатые плечи, нелепый живот. Когда Хешай-кво очутился на мосту, стал виден цвет его лица – щеки были пунцовыми, как вишни, и лоснились от нездоровой испарины. Маати встал в позу приветствия, какой ученику полагается встречать наставника.
При виде переменившегося жилища Хешай разинул рот. Впервые за день Маати подумал, что уборка была не лучшим способом скоротать время. Он почувствовал, как щеки начинают пылать, и поменял позу на извинительную.
Хешай-кво поднял руку и только потом обрел дар речи:
– Не… Не надо. Боги! Тут не было такого порядка за все время! А ты, случаем… на столе лежала коричневая книга в кожаном переплете. Не знаешь, где она сейчас?
– Простите, Хешай-кво! Я мигом ее отыщу.
– Погоди. Не надо. Когда-нибудь сама отыщется. Поди сюда. Сядь.
Двигался поэт неуклюже, точно подагрик, однако его суставы, насколько Маати смог разглядеть сквозь коричневое платье, распухшими не были. Ученик старался не замечать пятен от еды и вина на рукавах и груди поэта. Тот, морщась, опустился в кресло черного лакированного дерева с белым плетеным сиденьем и заговорил:
– Что-то неважно мы встретились, верно?
Маати выразил раскаяние, но поэт отмахнулся.
– Я буду рад обучать тебя. Решил сразу сказать об этом. Однако заниматься не очень-то получится до тех пор, пока не будет обработан весь урожай. А это может затянуться на многие недели. Когда появится время, приступим. Многому предстоит тебя научить. Дай-кво дал тебе хороший толчок, но умение удерживать андата не сравнится с его наукой. А Бессемянный… Ну, с ним я дал маху. Виноват.
– Я благодарен, что вы не отказались от меня, Хешай-кво.
– Да-да. Что ж, все к лучшему. Так-то. А пока ты свободен, пользуйся этим! Здесь можно неплохо повеселиться. Вот и не теряйся, понял? Обживись, осмотри все как следует, прежде чем мы нагрузим тебя разной поэтической чушью. Годится?
Маати согнулся в поклоне послушного ученика, хотя и видел по красным глазам Хешая-кво, что тот надеялся на другой ответ. Оба сконфуженно примолкли. Обстановку разрядил Хешай-кво – натужно улыбнулся, встал и похлопал Маати по плечу.
– Вот и отлично! – произнес с таким смаком, что сразу стало ясно: ничего подобного он не думал. – Нужно, однако, переодеться. Куча дел, знаешь ли. Ни минуты покоя.
Да уж, ни минуты. Прошел полдень, а поэт, его учитель, ходит во вчерашнем платье. Все-то ему некогда: некогда отдохнуть, некогда встретить нового ученика, даже заглянуть среди ночи – и то некогда, а главное – страшно. Вдруг еще разговаривать с ним придется… Маати смотрел, как тучный силуэт Хешая плывет вверх по лестнице, слышал топот над головой, пока поэт наскоро умывался. Голова у Маати стала пухлой, как тюк шерсти, от попыток вспомнить все допущенные оплошности и уяснить, что же вызвало учительскую неприязнь.
– Обидно, правда? Когда тебя избегают, – прошептал кто-то за спиной.
Маати тотчас обернулся. На крыльце в превосходном иссиня-черном одеянии стоял Бессемянный. Насмешливые темные глаза смотрели прямо на Маати. Юноша не переменил позы, не сказал ни слова. Андат все равно кивнул, словно тот ответил.
– Мы еще поговорим. Позже.
– Мне нечего тебе сказать.
– Пусть так. Тогда говорить буду я. А ты можешь послушать.
Поэт Хешай вразвалку спустился по лестнице. На нем была свежая одежда: коричневый шелк поверх кремового. Щетина на подбородке исчезла. На миг поэт и андат, не дыша, уставились друг на друга, после чего развернулись и вместе ушли в сад. Маати смотрел вслед неуклюжей, приземистой фигуре хозяина и стройной, точно плывущей тени раба. Шли они, как ни странно, в ногу, в едином темпе, будто старые друзья, хотя ни один не касался другого, даже ступая вровень. Дойдя до середины моста, Бессемянный обернулся и прощально помахал безукоризненной белой рукой.
– Она ни о чем не догадывается!
Марчат Вилсин наполовину вынырнул из бассейна. На его лице отразилась странная смесь чувств – ярости, облегчения и чего-то еще, менее уловимого. Юноша, с которым он пришел, таращился на Амат, разинув рот. Еще бы: единственная одетая посетительница. Амат еле сдержалась, чтобы не показать ему непристойный жест.
– Цани-тя, – сказал Вилсин, обращаясь к гостю, хотя не сводил глаз с Амат, – извини. Нам с распорядительницей нужно срочно посовещаться. Я пошлю гонца с полным предложением.
– Но Вилсин-тя… – начал юноша и умолк, встретившись взглядом со старым гальтом.
От его вида и Амат стало бы жутко, не будь она так рассержена. Юноша принял позу благодарности по случаю окончания беседы, шумно выбрался из воды и ушел.
– Ты с ней встречался? – допытывалась Амат, опершись на трость. – Разговаривал?
– Нет, не встречался. Закрой дверь, Амат.
– Она думает, что…
– Если я говорю: закрой дверь, значит надо закрыть!
Амат поджала губы, проковыляла к двери и захлопнула ее. Шум у бассейнов стих. Когда она вернулась, Вилсин уже сидел на краю бассейна, обхватив руками голову. Безволосое пятно на макушке порозовело. Амат шагнула вперед.
– О чем только ты думала, Амат?
– О том, что здесь что-то нечисто, – ответила она. – Я видела эту девочку. Она и понятия не имеет о скорбном торге. Невинна как младенец.
– Стало быть, в этом проклятом городе она одна такая. Ты ей что-нибудь говорила? Предупреждала ее?
– Не разобравшись? Нет, конечно. Разве я когда-нибудь действовала, не оценив ситуации?
