— Я выберу сама, ладно? Мне уже не пятнадцать...
Я специально иду к другому ряду и нахожу то, что зацепило меня с первого взгляда. Черное платье с красивым декольте, под которое я не собираюсь надевать лиф, с закрытой спиной и длинной юбкой, но вся соль в том, что оно все соткано из элегантного черного кружева, под которым лишь тонкий бежевый подклад…
Просто шик!
Оно такое дерзкое... будто шепчет: «Вот она я. Смотри, если осмелишься».
— Ты с ума сошла?! — Вика аж давится воздухом. — Хочешь нас опозорить? Оно же дешевое как три копейки…
— Беру!
После примерки я даже не даю ей шанса возразить: несу платье на кассу и достаю свою карту. Я привыкла сама платить за свои решения, вот и сегодняшний день не стал исключением.
Благо, хоть родители и считали меня балластом, но зато они откупались от меня приличной суммой денег, падающей на карточку каждый месяц, а еще все лето я работала во Франции переводчиком и гидом, так что за платье заплатить я в состоянии.
На выходе из бутика я чувствую, как Вика пыхтит от злости. Отец ждет нас в машине, и я забираюсь туда с огромными пакетами. В придачу к платью я купила серьги и колье — уже на отцовские деньги и просто назло мачехе.
— Твоя дочь опозорит семью на вечере у господина Мурада, — жалуется Вика уже в машине, когда мы выезжаем с парковки. — Ты даже не представляешь, какое платье она выбрала.
— Задницу прикрывает, и славно! — отрезаю я и отворачиваюсь к окну. — А вообще я могу никуда не идти!
Отец кашляет в кулак, как будто хочет сгладить угол, но я вижу, как уголки его губ дергаются. Он сам понимает, что я права. Но Вика давит, ей нужен результат.
— Роберт, скажи что-нибудь! Ну?
Отец сжимает руль сильнее обычного, и я понимаю: тема закрыта, и у нас с Викой ничья.
Мы возвращаемся домой, и я надеюсь нормально поужинать, но дома нас уже ждет целая делегация: визажисты с чемоданчиками, стилисты, примерки...
Вика сияет, будто это ее день, я же, едва захожу за порог, сразу же сталкиваюсь с навязчивыми руками, которые тянутся к моим волосам, но я быстро запираюсь у себя в комнате.
Я сама крашу глаза и вывожу стрелки — резкие и подчеркивающие изящный разрез глаз, такие, что мои голубые глаза становятся холодными и колючими. Идеальную кожу оставляю нетронутой, лишь наношу блеск на губы — и все.
Волосы оставляю распущенными. Светлые, кудрявые, они спадают на плечи и классно контрастируют с черным платьем. Кудрявый блонд и голубые глаза у меня от мамы, а вот характер… мать говорила, что характер у меня в папину бабку — такой же противный, ну и славно, спасибо за него бабке.
Когда под вечер я выхожу из комнаты, Вика чуть не теряет дар речи, но никак не комментирует.
Минут через двадцать мы уже садимся в машину. Вика аккуратно устраивается рядом с отцом, ее волосы идеально уложены, а платье — словно из рекламного буклета. Я с братом сажусь сзади, подгибаю ноги и достаю телефон.
Оказывается, у меня уже пять пропущенных от подружки Зои. Когда я перезваниваю, на их фоне музыка, визг и смех.
— Ну что, Адель, когда тебя ждать? Тут огонь! Только тебя не хватает!
Я корчу недовольную рожицу.
— Я постараюсь вырваться пораньше. Через час буду у вас, без меня не начинайте!
Музыка в трубке щекочет кровь, и я уже думаю о танцполе, а не о скучных тостах и мероприятии в честь какого-то старикана Мурада Шаха. Конечно, он будет стариканом — а в каком возрасте прокуроры занимают такие высокие должности? Только разве что к пенсии, а у меня к извращенцам-пенсионерам жуткое отвращение…
Минут через тридцать мы подъезжаем к залу. Огромное здание сияет огнями, вокруг — дорогие машины, охрана, суета. Я выхожу первой, поправляю платье и чувствую взгляды. Мужчины оборачиваются, женщины шепчутся, хотя я не сделала ничего плохого — да, оно кружевное и очень сексуальное, но оно сидит приличнее, чем платье Вики, облегающее ее искусственную грудь, хотя стоит признать — грудь ей сделали ничего.
— Если ты попытаешься меня продать, как в мои пятнадцать, когда ты знакомила меня со старыми дедами… — говорю я тихо, в упор глядя на мачеху, — я отсюда сбегу.
— Не говори ерунды, — шипит она, но более спокойно, чем полагается. — Не было такого!
— Было. И я все помню. И как ты хотела выдать меня замуж за медиамагната на пенсии и позволяла ему меня лапать в отсутствие отца — тоже.
— Ой, я бы и сама за него замуж вышла! — цокает Вика. — Иди, пожалуйся отцу… расскажи все эти сказки, которые ты напридумывала, и он сбагрит тебя обратно к пьющей мамаше во Францию.
Сучка.
Я бросаю взгляд на часы: ровно девять.
«Часик потерплю и уеду к подружкам», — думаю я, входя в зал, где гул голосов и блеск бокалов сливаются в одну какофонию.
Зал встречает нас ослепительным светом. Люстры, как огромные кристаллы, отражают музыку, смех и звон бокалов. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, шлейфы духов, шелест тканей.
Мачеха тут же вытягивается, словно ее личный час настал. Отец догоняет нас и поправляет галстук, стараясь выглядеть увереннее, чем есть.
Мои бордовые туфли на низкой шпильке гулко стучат по мрамору, кружево приятно скользит по ногам, и каждый взгляд цепляется за меня.
И хотя это не вызывает особого восторга, но это в любом случае куда приятнее, чем те поглаживания мерзкого старика, под которого Вика пыталась меня подложить. Отец мне тогда не поверил, но зато отправил меня жить к матери, и все домогания со стороны пенсионеров мачехи наконец прекратились.
Я беру у официанта бокал с шампанским и обвожу взглядом собравшихся людей, останавливаясь прямо посередине зала…
Глава 3
Я задерживаюсь на приеме дольше, чем обещала себе и подружкам, и это меня злит. Всему виной — мачеха, которая таскает меня за локоть от одной компании богатеньких семей к другой, и это тоже чертовски злит!
Хочется спросить, что за дерьмо, но вместо этого я прячу свой острый язык и улыбаюсь Вике сквозь зубы…
Пара кругов по залу — приветствия, улыбки, бокалы, и уже через полтора часа мне начинает казаться, что стены сминают меня в гармошку.
Люди, наряженные как елки, пьют шампанское и аплодируют тем, кто выступает на сцене с заумными речами, в которые я даже не пытаюсь вслушаться.
Мне скучно.
И точка.
Но я не сбегаю сразу, потому что отец периодически бросает на меня взгляды, словно проверяя, не натворила ли я чего дурного…
Да, я могу, но не сегодня. Я не позволю ему опозориться ни за что на свете, а если уйду, то тихо и без выкрутасов.
Вот только Вика вцепилась в меня клещами и тащит в эту толпу, будто я — товар на витрине. Я улыбаюсь и пью шампанское, потому что так положено. И потому что пузырьки щекочут горло и слегка заглушают мое немое раздражение. На вкус шампанское — кислое, но приличное. Полезно притупить настойчивость мачехи на часок, а сделать ноги я всегда успею.
— Смотри, в самом центре стоит семья Шахов. Господин Эмин, госпожа Диана и их взрослые дети. Нужно, чтобы нас кто-нибудь им представил, потому что просто так к этим людям подойти нельзя. Это дурной тон. Для всего нужны знакомства, а твой отец слегка не дотягивает до их уровня… — объясняет мачеха, кисло улыбаясь.
— Зачем тогда ты полезла к моему отцу в постель десять лет назад, если он не дотягивает?
— Дорогая, это случилось намного раньше, чем десять лет назад. Твой отец долго изменял матери, и не только со мной. Но со мной у него случайно родился сын. Кто же виноват, если твоя мать — любительница выпить? Нет ничего хуже пьющей женщины, вот он и нашел ласку на стороне, а потом у нас и ребеночек родился…
— Все-таки меня сейчас стошнит от твоей слащавости…
— Так, пошли! Вот они и представят нас семье и господину Мураду Шаху. Правда, его самого я пока не вижу…
— Господин, господин… — цокаю, закатывая глаза. Я реально устала слышать это слово!
Вика заметила семью, которая в ее представлении — как выигрышный билет. Статные, с идеальными улыбками, волосы уложены как на обложке модного журнала. Мачеха тут же натягивает на меня улыбку «покажи себя, детка» и тянет меня в их сторону.
— Помнишь, что я скоро уйду? — напоминаю ей.
— Я просто представлю тебя им. Они медиамагнаты, детка!
В глазах мачехи мелькает легкая паника.
— Ох, какая встреча, Арслан Рустамович! Позвольте представить… — она говорит так, будто подает меня на блюде. — Это моя падчерица Адель, только что из Франции…
— О, из Франции? И как там сейчас?
— Поднадоело… — бросаю вскользь.
Мужчина в костюме, которого Вика называет медиамагнатом, усмехается. Вика поджимает губы, а затем начинает рассказывать про мои «европейские манеры», словно читает рекламный сценарий.
Я чувствую, как внутри что-то скребется — раздражает!
Я врубаю ту самую наглую улыбку — и позволяю послушать комплименты в свою сторону.
— Вы уже поздравляли господина Мурада с повышением? — учтиво спрашивает мачеха.
— Еще не успели. Если вы не знакомы с ним, я могу представить вас, когда подойдет мой сын.
— О, это было бы так благородно с вашей стороны, Арслан Рустамович!
После пары минут фальшивого обмена любезностями, когда мне уже хочется выдохнуть и уползти, я все же отодвигаюсь к туалетам как к спасительному шлюзу. Мачеха считает, что я вернусь вовремя, чтобы познакомиться с семьей Шах, но она ошибается.
Нахрен Шахов! И всю эту тусовку…
Я предупреждала Вику, что будет, если она попытается меня продать!
Дверь в женский туалет пахнет ароматами чужого успеха, но сегодня мне все равно. Главное — сбежать!
Я запираю ее за собой и встаю у зеркала, глядя на свое отражение. Черное платье, длинные кружевные рукава — платье сидит на мне как влитое. Стрелки подчеркнули глаза, губы чуть блестят. Я выгляжу словно бунтаркой от кутюр, и мне чертовски нравится эта картинка.
Но сейчас она давит. Мне хочется просто быть собой!
Внутри туалета есть небольшое окно — служебного размера, в верхней части стены, почти под потолком. Его можно открыть. Оно маленькое, но из него, возможно, получится протиснуться и спрыгнуть вниз. Я точно помню, что здесь невысоко...
Я замираю и прислушиваюсь: в коридоре слышны голоса, смех и как чей-то бокал разбился — хорошо, шум прикроет мое исчезновение.
Адреналин жарит кровь.
Я быстро открываю окно, ловко забираюсь в него (спасибо танцам за мою пластичность) и начинаю сползать наружу, вниз. На улице пахнет дождем, и все поверхности оказываются слегка скользкими… Но вот одна моя нога уже на крышке карниза. Сначала все идет гладко: я аккуратно подтягиваю вторую ногу и колено не больно скользит по штукатурке.
Но затем я смотрю вниз и понимаю, что до земли, оказывается, еще приличное расстояние! Видимо, окно расположено выше, чем я рассчитывала.
Господи.
Я снова подтягиваюсь — и тут туфелька соскальзывает по камню, падая прямо на землю. Приходится опустить босую ногу на острый угол, ойкая от боли, как вдруг платье цепляется за фасад здания и рвется прямо на моих глазах…
— Черт, — шепчу я.
Вся моя ловкость, воспитанная марсельской юностью и танцами улиц, сейчас как-то не помогает. Нога свисает, вторая туфля висит на одном ремешке, а платье натянуто и держит меня словно на петле.
Если мачеха объявит тревогу, мне отсюда не сбежать!
Я пытаюсь подтянуться, но руки скользят по сырой поверхности... чертов дождь! Внизу — пустота, но оказывается, что это не самое страшное.
Страшное начинается, когда в этой пустоте вдруг слышится чей-то глубокий, хриплый смех и насмешливый вопрос:
— Далеко собралась, Златовласка?
Глава 4
Златовласка?!
Услышав голос снизу, я замираю.
Это кто меня так назвал? И кто такой смелый?
Сердце прыгает к горлу, заставляя острый язык прилипнуть к небу. Я слегка приподнимаюсь и вижу в туалетном зеркале, которое занимает место от пола до потолка, свое отражение.
Отражение, скажу я вам, такое себе…
В нем я вижу свою собственную паническую гримасу: глаза широко выпучены, губы открыты, щеки пылают.
Кто-то увидел мой побег. Это позор, и мне впервые не все равно на мой позор...
Особенно, когда этот «кто-то» повторяет свой вопрос, далеко ли я собралась, и мне приходится отодрать свой взгляд от зеркала и прошевелить острым языком в ответ:
— Видимо, вам на лицо!
Снизу слышится хриплый смех, и он… на удивление… разбавляет эту комичную ситуацию, хотя и жутко бесит!
Мне вообще-то помощь нужна, но просить о ней я не привыкла и не буду! Чертов гордый характер…
Я пытаюсь подтянуться выше, собрать лицо в маску «у меня все супер» и вернуться в туалет, но руки отказываются это делать. Моя побеговая комедия превращается в настоящий фарс, и это, похоже, только начало.
— Если вы продолжите смеяться, я на вас плюну! — бросаю со злорадством.
