– Не умею я читать, – призналась я нехотя. Стыдно было.
– А меня бабуля научила, только я все равно ничего не понимаю. Она говорила, что здесь, – Тоня погладила обложку, – хранится многое, и теперь оно мое и я должна это беречь. Я не знаю что, но бабуля сказала, что когда вырасту, то пойму. А когда я вырасту?
Невинный вопрос заставил меня рассмеяться, Тоня тоже заулыбалась, принялась болтать ногами в воздухе. Именно так должны вести себя дети – весело и беззаботно.
Мы договорились надежно спрятать тетрадку – Тоня отказывалась выпускать ее из рук, но потом сдалась. Я подковырнула дощечку в полу, положила Матренин подарок в ямку и вернула дощечку на место, надеясь только, что Матрена подарила эту тетрадь Тоне не перед самой смертью. Ведьмой она была, все об этом знают, а у умирающих ведьм ничего нельзя брать: проклятие на себя навлечешь.
Солнце было еще высоко, когда мы отправились в город. Мне не хватило терпения дождаться следующего дня, да и к чему тратить время? Зайдем в городское управление, спросим насчет приватизации какого-нибудь домишки и, может быть, сумеем выпросить ежемесячное довольствие на ребенка. Степан не раз говорил, что мастер, у которого он учился, каждый месяц накрывал роскошный стол из продуктов, выделенных управлением для его маленького сына. Правда, в рассказах Степки о довольствии фигурировали такие продукты, как копченые поросята, соленая рыба, овощи и фрукты. В такое даже я не верила, но сейчас надеялась получить хотя бы крупы и муку.
Помня о городовых на площади, я провела Тоню незамеченной по узким улицам. Городское управление, на счастье, оказалось еще открыто, и нас вскоре приняли.
В просторном кабинете за массивным столом восседала в кресле пухлая дама. Она смотрела на нас, поджав губы, и долго молчала, прежде чем ответить на мой вопрос о доме.
– Свободного жилья нет. – Голос ее скрипел, как та цепь в колодце. – Думаете, вы одни тут такие, нуждающиеся? Да у меня таких, как вы, дюжина в неделю!
– Усадьба Давыдовых, – пробормотала я жалобно. – Говорят, ее давно бросили. Поймите вы, нам жить негде!
– Чем докажете?
– Что доказать? – не поняла я.
– Ну, что жить негде. – Она откинулась в кресле, сложила руки на груди. – Думаете, раз бездомные, то вам тут же жилье положено? Справку из приюта на девчонку принесите, запрос подайте и ждите ответа. Все, идите. – Женщина махнула рукой и устало поморщилась. – Усадьбу им подавай, придумали же!
Я не знала, хочется мне с ней поругаться или умолять о помощи. А помогут ли слова мольбы? Руганью тоже ничего не выпросить. Тоня потянула меня за руку к выходу, ей не нравился громкий голос неприятной женщины, и она спешила поскорее покинуть кабинет.
Мои планы рушились, будущее казалось беспросветным, а проблемы решались не так легко, как я думала. В деревне все проще – даже никому не нужную сироту не оставят на ночь на улице, пустят если не в дом, то в сени. А здесь что? Один только торговец пожалел…
Тоню выхватили из моих рук, стоило нам выйти на улицу, так стремительно, что я и не сообразила, как это произошло. Она закричала и своим криком выдернула меня из угнетающих размышлений. Городовые, толпа у входа в здание, рыдающая пара стариков – все это промелькнуло перед моими глазами и не сразу обрело форму.
– Да точно она! – галдел народ. – Волосы светлые, тощая, молодая женщина с ней!
– Это ваша дочь? – спрашивал городовой у старика и старухи.
Те непонимающе переглянулись, будто спрашивая друг у друга: «Она?», и одновременно кивнули.
– Дочка! – Старуха кинулась к замершей от страха Тоне.
– Подождите-ка! – Я протиснулась к ним, потянула Тоню к себе, защищая. – Нет у нее мамы, умерла она!
– Она не моя мама! – взвизгнула малышка, указывая на плачущую женщину.
– Да что же ты такое говоришь? – Притворство в голосе и взгляде старухи невозможно было не увидеть, но заметила это только я. – Тонечка? Дитя совсем растерялось! Тоня, ты прости нас, прости, что ругали и ты задумала сбежать! Клянемся, больше не будем!
– Значит, так, – выступил вперед один из городовых. – Дочь ваша? Забирайте. А вы расходитесь! – Последнее он крикнул в шумящую толпу.
Тоню пытались отцепить от меня, она со всей силы хваталась за мою ногу, визжала, я держала ее за руки. Я с трудом соображала, что происходит, но отчетливо видела ужас на лице ребенка. Мне удалось отпихнуть женщину – Марфу, судя по всему, – однако Петр вдруг понял, что пора помогать жене, и бросился ей на помощь.
ГЛАВА 5
Требование городовых разойтись никто не выполнил, зеваки продолжали окружать нас и спорить, кто же все-таки лжет: пятилетний ребенок или пожилая пара, которая выглядела, между прочим, не так уж плохо – на пьяниц они не походили, на нищих тоже не особо. Петр был тощим, в самом что ни на есть деревенском одеянии – высоких сапогах, цветной рубахе и широких штанах. На вид ему лет шестьдесят, и если он мог быть отцом девочки, то его супруга матерью – вряд ли. Глаза Марфы были выцветшими от времени, тощие загорелые руки меленько подрагивали, спина гнулась к земле. И ей не меньше шестидесяти, ну или же работа в поле сделала эту женщину похожей на старуху.
– Да какая она вам дочь! – заорала я, перекрикивая гомон. Заозиралась по сторонам в поисках городовых, но их и след простыл. – Тоня, Тонечка – ты видела этих людей раньше?
– Нет! – Ребенок упирался ногами в землю, пока Петр тянул девочку к себе. – Моя мама умерла давно!
Марфа причитала, заламывала руки, возбуждала толпу:
– Мы виноваты в том, что наругали ее за шалость! Теперь она нас и знать не хочет!
– Еще бы ребенка слушать! – возмутился какой-то усатый мужчина.
– Вот именно! – поддакнула стоящая рядом с ним женщина. – Да если б мы детей слушали, все бы прахом пошло. Ведите ее домой да выпорите хорошенько, чтоб впредь неповадно было сбегать!
Меня бросало то в жар, то в холод. Тоню забирали незнакомцы, горожане были на их стороне, и я ничего не могла поделать. Тоня плакала, вырывалась, укусила Петра за руку, а тот только поморщился – родной отец наверняка отвесил бы оплеуху.
В судорожных размышлениях я кинулась вслед за ними, догнала и преградила дорогу.
– Подождите! – Я облизнула пересохшие губы, восстанавливая дыхание. Марфа нахмурилась, Петр подхватил Тоню на руки. Она, увидев меня, перестала сопротивляться, насупилась и притихла. – Верните мне Тоню. Мы с вами знаем, что никакие вы ей не родители, и если не хотите разбирательств с городовыми – а я отправлюсь к ним немедленно и расскажу правду, – то позволите мне ее забрать. Я с ней рядом жила, и если понадобится, отведу городовых в деревню, где жители подтвердят, что Тоня из моей деревни! Вас они никогда в глаза не видели, я уверена. Тоня – воспитанница Матрены, моей бывшей соседки. Она родилась в ее доме и прожила в нем все время до вчерашнего дня, и ни о каких Петре и Марфе даже не слышала! Разве вам хочется объясняться с законниками?
Старики обменялись настороженными взглядами.
– Нас никто не предупреждал, что у девчонки нянька есть, – прохрипел Петр испуганно и отпустил Тоню на дорогу. Ребенок кинулся ко мне, прижался к ногам. – Марфа, слышишь? Ты эту кашу заварила, тебе и расхлебывать.
– Можно подумать, ты был против! – Марфа побледнела, руки задрожали еще сильнее. На меня она глянула мельком и пробормотала: – Не наша она, забирайте.
Меня словно ледяной водой окатило. Страшно представить, что могло случиться, не догони я их!
– Вы преступники, – выдохнула я ошарашенно. – Вы детей похищаете!
– Тише! – рыкнул Петр. – Никого мы не похищаем. Нам заплатили, сказали подать заявление на розыск якобы нашей дочери, а потом приютить девчонку до ее совершеннолетия. Ну или пока мы не помрем. Обещали каждый месяц денег давать! Да не смотрите вы так, мы хорошие люди, но кто ж от заработка откажется? И Тоню мы бы любили, своих-то детей нет.
Марфа тихонько заскулила, спрятала глаза в землю. Перепугалась и она, и супруг ее – не ожидали, что у Тони есть заступница.
Злость во мне утихла. Передо мной стояли старики, позарившиеся на деньги, а никакие не преступники. Поняв, что их можно не бояться, я расслабилась.
– Я не пойду к городовым, – пообещала я, – если вы расскажете, кто заплатил.
– Марфа, отдай ей деньги, – с нажимом проговорил Петр.
Его супруга завозилась в кармане платья, выудила на свет мешочек и быстро сунула его мне в руки.
– Ничего не знаем, – сказала старуха. – Нас это больше не касается. Вот тут все деньги… Нескольких серебряных не хватает, но потом вернем сразу же, как только найдем. Возьмем в долг или заработаем, но отдадим! Только не ходите к городовым, прошу вас. – Марфа поджала сморщенные губы, подбородок затрясся. – И этот… Тот, кто попросил нас… Он вас отыщет, и сами с ним договаривайтесь. Мы зря согласились, зря!
– Пойдем отсюда. – Петр схватил жену за локоть. – Наговоришь сейчас!
Они оставили меня совершенно растерянную. Я сжала мешочек в руках, нащупала в нем монеты и глянула на Тоню.
– Бабушке такой же приносили, – сказала она, все еще изо всех сил прижимаясь ко мне, будто боялась, что ее снова заберут. – Там монетки? Бабуля их складывала в сундук, нам деньги не нужны были.
– Почему? – шепнула я: от волнения голос сел.
– А у нас все было. Бабушка говорила, что зайчик из леса приходит и приносит мне подарки. Только он редко приходил, и почему-то всегда, когда я уже спала. Один раз я пыталась не заснуть, очень пыталась, но все равно уснула и не увидела его.
Зайчик, значит… Я тяжело сглотнула, по спине пробежали мурашки. Кем бы ни был тот, кто платит за приют для Тони старикам, мне он спасибо не скажет. Я, можно сказать, выкрала Тоню у… Не у Матрены, но у Петра и Марфы. Этот «зайчик» заплатил им, попросил найти Тоню, а когда он принесет подарки или денег, то Тони не обнаружит.
Я даже оглянулась в надежде, что пожилая пара еще не ушла, но их не было видно. Стало совсем страшно. Все происходящее походило на дурной сон, и я ущипнула себя за руку, чтобы убедиться, что не сплю.
– Тонь, тебе бабушка говорила что-нибудь о… ну, не знаю… о зайчике или о твоей маме?
– О маме, – кивнула Тоня. – Мама умерла, когда я родилась, но у меня есть папа. Еще она сказала, что, когда я вырасту, он меня заберет. Только ты, тетя Аглая, никому не говори об этом, хорошо? Мне бабушка запретила рассказывать.
Я опустилась на корточки, осмотрелась: улица пуста, но из окна дома, что находился слева, выглядывал мальчишка лет пятнадцати.
В мешочке лежало несколько медяков и серебряных – небольшая сумма, но как плата за приют для ребенка очень даже внушительная. Вряд ли Петр или Марфа когда-либо видели такие деньги. Мне ли не знать – самый зажиточный человек в моей деревне был мой муж, и то мы никогда не получали и серебрушки в месяц. То ли деревенские жадничали и собирали кто сколько даст, то ли все старосты так зарабатывают. Меня Степан в денежные вопросы не посвящал.
Мешочек я спрятала под платье, надеясь, что никто не заметил в нем деньги, пока я перебирала их. Не хотелось бы стать жертвой вора по дороге домой или привести вора в усадьбу – проследит, а ночью ограбит. Такое бывает в городах, Степка часто об этом упоминал.
Тоня совсем успокоилась, когда мы вернулись в усадьбу – окольными тропами, вдоль стены, чтобы никто нас не увидел. В комнате, где уже хранилась Тонина тетрадь, я спрятала и деньги – взяла из мешочка только одну монету, самую крупную, рассчитывая купить завтра продуктов и необходимых вещей. Может быть, даже на матрас и подушку хватит.
Тоня заснула довольно скоро, а я еще долго сидела на топчане будто в тумане. Что станет теперь с Марфой и Петром, когда тот человек узнает о пропаже ребенка? Может быть, они сумеют убедить его, что Тоню просто не нашли? Но ведь денег у них теперь тоже нет… Значит, они скажут ему, кто забрал ребенка, и он придет ко мне. Ну да, точно, Марфа ведь сказала: «Он вас отыщет».
Тонин отец, не иначе. Но плохой отец, раз его дочь живет не пойми где, не пойми с кем. Как он убедил Матрену оставить себе девочку? На деньги она не падкая, да и из жалости Тоню бы не взяла: не было в той старухе ни капли жалости к кому бы то ни было. Все, в чем ее обвиняли деревенские, отчасти правда – и падение скота, и засохший урожай, и ливни, из-за которых несколько лет назад ни у кого картошка не уродилась. Матрена вредила людям, а помогать не спешила, за что и поплатилась.
Или он не убеждал? Мама Тони сама пришла, я ее видела. Зимой это было, в морозную ночь, и я тогда решила, что женщина ищет ночлега. Даже хотела к нам в дом позвать, да не успела: Матрена ее встретила.
Я легла рядом с Тоней, прислушалась к мерному дыханию. Потерла виски, чувствуя, как начинает болеть голова от разрывающих ее мыслей.
Кто он, этот «зайчик»? Лучше бы поскорее с ним встретиться: мне просто необходимо выяснить, чьего ребенка я спасла и тем самым навлекла неприятностей на свою голову.
Прошло всего чуть больше суток с тех пор, как мы с Тоней оказались на улице, но по ощущениям казалось, что целая жизнь, и в этой новой жизни мы были совсем одни. Мы – и неизвестный покровитель девочки, чье незримое присутствие рядом с нами я теперь чувствовала постоянно. Все думала, как я отреагирую на его появление. Вот он найдет нас, придет и скажет… Что именно?
– Тонь, а что говорила твоя бабушка о том человеке, который приносил деньги? – спросила я утром, когда мы завтракали восточными сладостями. Пирожки за ночь испортились, но что-то мне подсказывало, что они были несвежими уже вчера.
Тоня пыхтела, жуя сразу три кусочка лукума. Проглотив их, ответила:
– Что он очень богатый, а еще знает моего папу.
– Ты не просила бабушку познакомить тебя с ним?
– Бабуля сказала, чтобы я даже не думала о таком. Тот человек приносил деньги, и все.
– А где живет твой папа, она не рассказывала?
Девочка вытерла ладошки одну об другую, покосилась на кулек с орехами и сыто икнула.
– Далеко. Где-то в океане.
– То есть за океаном?
– Бабуля сказала – в океане. На каком-то… Я забыла это слово.
Ответы Тони ничего не прояснили. Об океане я слышала – это вода, и ее так много, что она занимает больше половины нашего мира. Мой мир ограничивался несколькими деревнями и этим городом, так что я даже представить себе не могла, насколько велик тот океан. Но разве люди могут в нем жить? Тоня наверняка все перепутала. Узнать бы как-нибудь о большой воде подробнее! О ней точно написано в книгах, и я впервые пожалела о том, что не умею читать. Раньше мне это было без надобности, и, хоть я просила Степана научить меня, а он отказывал, я ничуть не расстраивалась.
– Ты хорошо читаешь? – спросила я.
– Бабуля хвалила, значит, да.
С помощью Тони мне удастся хотя бы примерно понять, где может жить ее отец. В самом деле – в океане? Да быть такого не может, и я должна в этом убедиться!
Проведя ночь в дороге и почти целый день за уборкой, мы выглядели, мягко сказать, не очень свежо. Прежде чем идти в город, стоило привести себя в порядок, но перед этим нужно было осмотреть постройки на территории. Что, кстати, оказалось совсем не зря – в одной из уличных кладовых, если можно так назвать это просторное помещение, нашлось несколько поленьев и медный таз.
Я развела огонь в камине, согрела воды и помыла Тоню, потом помылась сама. Чистой одежды у нас не было, так что пришлось надеть те же платья.
– Бабушка ни за что не позволила бы мне носить платье в пятнах, – вздохнула Тоня, ковыряя на поясе пятнышко от травы.
– Мы купим тебе еще одно, а это постираем, – пообещала я, мысленно прикидывая, сколько монет нужно будет отдать за новую одежду.
В деревне шитьем занималась Нинка, но с меня и Степана денег она не брала. Она просто ничего не платила старосте в конце месяца, как делали другие, и называла это обменом. Так себе обмен, надо сказать – для меня она шила два платья в год: одно летнее, другое зимнее. Как-то раз, еще в первый год моей семейной жизни со Степаном, Нинка преподнесла мне в дар теплый тулуп, а ее муж – валенки. С тех пор тулуп порядком поизносился, и я хотела попросить сшить для меня новый, но Нинка сказала, что не из чего. Она не солгала: весь материал ушел на тулуп для Степана.
Если в деревне понятно, где добывать одежду, то где ее искать в городе?
Мы с Тоней бродили по улочкам довольно долго. Вообще-то мы планировали купить продуктов и отнести их домой, потом вернуться и найти матрас с подушкой, но Тоня так загорелась новым платьем, что пришлось искать именно его.
Еще я боялась, что кто-нибудь из городовых узнает в девочке ту, кого вчера сдали в руки «родителям», а потому мы держались подальше от многолюдных улиц и площади. Впрочем, опасалась я зря: городовые про Тоню уже и забыли, сделали свое дело и выкинули ребенка из головы. Один прошел мимо нас, не взглянув, другой проводил скучающим взглядом и вернулся к болтовне со старушкой из пекарни.
Тоня читала, что написано на вывесках. Читала не очень бегло, по слогам, но в сравнении с моими способностями к чтению – очень даже хорошо.
– Пекарня. – Она водила пальцем в воздухе, прищурив один глаз. – Мясная лавка, мастерская.
– Может, туда нам и нужно, – предположила я, с сомнением поглядывая на ветхий домишко, в котором располагалась мастерская.
Я не ошиблась: в домике, заваленном разным тряпьем и коробками с пуговицами, лентами, кружевами и еще кучей всякой всячины, нас встретила миловидная женщина, которая представилась швеей. Она сняла с Тони мерки, пообещала изготовить платье к завтрашнему вечеру и денег сразу не взяла, но назвала сумму – пятьдесят медяков.
На пятьдесят медяков мы со Степаном жили не одну неделю: нам хватало на то, чтобы купить дров у Палыча, оплатить взносы, которые Степан называл «налогами», и не голодать до следующей получки. Много раз я спрашивала мужа, не стоит ли и нам завести животинку какую-нибудь, но неизменно получала ответ:
– Зачем? Мы и так можем купить все, что нужно, у соседей. Коровы дохнут, куры пропадают, свиньи сбегают. Пока Матрена жива и скотину изводит, я не рискну потратить ни медяка даже на утку!
Так мы и жили, покупая молоко, яйца, мясо у соседей. Только с каждым годом становилось все сложнее: скотина и правда дохла, и нам отказывали в продуктах, несмотря на двойную цену, которую Степан хотел заплатить. Приходилось ему ездить в Ломарево и закупаться там.
Позавчера померли коровы сразу у пяти семей, а у остальных – птица. Это-то и стало последней каплей в терпении людей и толкнуло деревенских на убийство, в котором они, конечно, никому не признаются. Скажут, Матрена сама виновата: печь открытой оставила, вот дом и загорелся.
Вспоминая все это, я крепко держала Тоню за руку и вела туда, где находилось множество продуктовых лавчонок. Мы купили всего понемногу, чтобы нести было не так тяжело: кусочек мяса, крупы, овощей, соли и сахара, чаю, муки и масла. Хватит на несколько дней, а то и целую неделю можно будет не возвращаться в город, а заняться уборкой в усадьбе.
Дом-то добротный, хоть и с выбитыми стеклами в окнах да покосившейся дверью, но очень уж грязный. Жить в нем, задыхаясь от пыли, не хотелось. Подумав, мы зашли еще в одну лавку и купили для купания душистого мыла, а для уборки порошка, щелока и щетку.
