О господи. Неужели я правда это сказала?
Сердце у меня бьется втрое быстрее, чем обычно, а в комнате так душно, что я едва могу дышать. Легкие горят огнем.
– Думаю… – Джек пару мгновений задумчиво смотрит на меня, потом заметно сглатывает и заканчивает: – Думаю, мне стоит пойти вниз, начать готовить ужин.
Он уходит, а его запах так и остается в моей комнате. Дразнит меня.
9
В понедельник после уроков я впервые отправляюсь в историческую библиотеку Пембриджа – Библиотеку Тэлбота. Хотя официально она вошла в состав университета в конце девятнадцатого века, самому зданию больше шести столетий. Некогда здесь находилась церковь, и сегодня об этом напоминают готические окна и уходящие ввысь потолки, сияющие каменные полы и арочные контрфорсы. Деревянные полки и перила темные и гладкие, натертые чуть не до блеска благодаря многочисленным поколениям посетителей. Точно так же река стачивает камни или застрявшую на песке корягу. От этого зрелища захватывает дух. То, что я нахожусь здесь, кажется почти нелепым. В глубине души я предполагала, что на территории повсюду будут охранники.
А запах!
Здесь пахнет старыми книгами.
Бумагой и клеем для переплетов.
Он пронизывает все вокруг.
Ничего более возбуждающего я не видела с прошлого четверга, когда мимо меня по коридору шел Джек, и у него с талии чуть не соскользнуло полотенце.
Минуя деревянные столы, за которыми в полной тишине занимаются студенты, я добираюсь до компьютерного терминала, с помощью которого планирую найти каталог с упоминанием английского художника Дайса. К моему удивлению, таковой находится.
Франклин Астор Дайс.
Вот только есть одна заминка. Поперек выданного мне результата значится огромный желтый баннер с надписью «Ограниченный доступ». Нужная мне книга находится в архиве специального хранилища. Не уверена, что это значит и смогу ли я вообще до нее добраться. Зато в реестре указан номер помещения. Так что я отправляюсь на охоту и в итоге нахожу маленькую табличку с нужным мне номером. Висит она над дверью, ведущей в отдельное крыло библиотеки. У входа стоит круглая стойка, а за ней сидит мужчина с сединой на висках и каменным выражением лица. Он, скривившись, взирает на горстку девушек, сгорбившихся над открытыми книгами и ноутбуками.
Я подхожу ближе.
– Простите, сэр, вы мне не поможете?
Он не отвечает, и я делаю пару шагов вперед, чтобы оказаться у него перед носом.
– Сэр, у меня вопрос насчет книги.
Судя по ответному вздоху и нетерпеливому выражению его лица, это и так очевидно.
– Мне надо взглянуть на эту книгу, – я придвигаю к нему клочок бумаги, на котором записала индекс десятичной классификации. – Знаю, доступ ограничен. Как мне…
Не успеваю я закончить, как он вытаскивает планшет с бумажными бланками и сует мне.
– Заполните.
Анкета очень простая. Надо указать имя, номер студенческого билета, название запрашиваемой книги и для чего она нужна. Пока я заполняю, он мрачно пялится на меня, скрестив руки на груди.
– Видимо, до оцифровки этого процесса они еще не добрались, да?
Мое замечание ему явно не по душе, и он выхватывает у меня планшет, едва я успеваю толком расписаться. Подобно смотрителю крепости он изучает мою анкету. Потом взгляд его соколиных глаз встречается с моим, и он принимается изучать меня еще пристальней, отчего я внезапно чувствую себя виноватой, как будто он пограничник, а я пытаюсь перебраться через таможню с запрещенными продуктами и скотом. Взгляд у него как у копа.
– Проходите, – ворчит мужчина.
Я неуверенно оглядываю расходящиеся за его спиной коридоры.
Он в ответ на мой взгляд дергает головой.
– Найдите нужный номер, возьмите книгу, прочтите ее в одном из открытых кабинетов, потом поставьте обратно. Из архива ничего не выносить.
– Ясно, спасибо… – Тут я замечаю табличку с именем у него на столе. – Мистер Баксли.
Он фыркает и отводит взгляд. Обычно на людей действует мое очарование, но явно не на него. Что ж, значит, нам с ним суждено стать настоящими друзьями.
Искомая книга оказывается гигантским томом в кожаном переплете. Я затаскиваю ее в одну из нескольких комнатушек с крошечным столиком и стулом. Книга представляет собой исследование на тему истории английского портретного искусства и освещает творчество нескольких художников – представителей разных эпох. Есть здесь и иллюстрации, демонстрирующие особенности их манеры и принадлежность к тому или иному творческому направлению. Франклин Астор Дайс писал в начале двадцатого века для нескольких выдающихся благородных британских семей и был любимым художником у Талли, когда те еще занимали видное положение в обществе и пользовались всеобщим уважением.
В книге напечатаны некоторые его портреты, но моей загадочной незнакомки среди них нет.
Я раздраженно ворчу, ведь теперь моей единственной возможностью узнать имя и происхождение девушки снова стали Талли. Вчера вечером я сфотографировала картину и на всякий случай попробовала найти ее с помощью обратного поиска изображений, но тщетно. Погуглила Талли, живших с двадцатых по пятидесятые, и мне выдало несколько имен, но никаких совпадений. Одни слишком стары. Некоторые слишком молоды. А вот в очаровательном возрасте от восемнадцати до двадцати восьми (ее я примерно оценила именно так) огромный пробел, так что свою незнакомку я не нашла.
На всякий случай я фотографирую нужные мне страницы книги и ставлю ее обратно на полку. На выходе я машу мистеру Баксти, хотя он притворяется, что не замечает меня.
Вернувшись к компьютеру, я нахожу несколько книг о семье Талли и сначала беру те, которые выдают на руки. А вот ради одной мне приходится снова посетить архив изданий с ограниченным доступом.
– Здрасте, – говорю я, подходя к крепости у входа. – Это снова я.
Мистер Бакстер хмуро поправляет на носу очки в круглой оправе и, не глядя мне в глаза, придвигает очередной бланк.
– Думаю, идея с цифровизацией не так уж плоха, – говорю я, заполняя анкету. – Можно было бы ввести сканер для студенческих билетов. Или считыватель отпечатков пальцев.
Я с улыбкой возвращаю ему бланк. Он с каменным лицом кивает мне в сторону коридора.
Точно, он уже начинает смягчаться.
—–
Несколько дней спустя, спускаясь в метро, я наконец встречаю по дороге на платформу уличного музыканта. Даже удивительно, что только сейчас.
Он перебирает струны акустической гитары и поет «песню про ветряную мельницу сердца», как ее называет Джек. Голос у него приятный, и играет он хорошо. Не просто подражает моему папе, а интерпретирует по-своему. Знаю, папе понравилось бы, так что я, как и многие другие, достаю телефон, записываю несколько секунд выступления и отправляю видео отцу. Перед тем как продолжить путь к поезду, я кладу в ведерко у ног музыканта несколько фунтов.
Селеста пригласила меня пообедать, и я нервничаю – это мой первый экскурс в настоящий Лондон. Мы договорились встретиться в корейском ресторанчике рядом с местом ее работы. Я думала, что в метро полно народу, но короткая поездка и близко не подготовила меня к лихорадочной суете улицы, в гуще которой я оказываюсь, едва ступив на поверхность. Я тут же допускаю большую ошибку – замираю на вершине лестницы, и меня чуть не сбивают с ног. Теперь я не столько целенаправленно двигаюсь в выбранном направлении, сколько несусь куда-то вперед, подхваченная суетливой толпой.
Здесь шумно. Дома я к такому не привыкла. Склонив голову, пытаюсь найти в телефоне, в какую сторону мне идти. Селеста велела выйти из метро и двигаться на запад, но я вечно забываю, что совершенно не умею ориентироваться на местности, пока не оказываюсь в нескольких милях от цивилизации, один на один с грифом, сидящим на ветке.
Покружив по кварталу дважды, пытаясь разобраться, в какую сторону поворачивается точка, которой я обозначена на карте, я перехожу улицу (где меня чуть не сбивает мотоциклист) и выхожу на нужный маршрут. Всего через несколько минут шум: машины, болтовня и музыка, льющаяся из ресторанов и магазинов, – практически начинает успокаивать. Он странным образом изолирует, будто уши приспосабливаются слышать только его, а все звуки превращаются в глухой гул.
Первоначальный шок понемногу проходит. Я начинаю замечать не только суету вокруг, но и город во всех его красках. Почувствовав аромат кимчи, я иду на запах к неоновой вывеске с изображением зеленого дракона. На витрине нарисован котенок. Я вижу, как внутри женщина что-то коптит на горизонтальном гриле, а напротив нее за стойкой сидит Селеста.
– Ты нашла дорогу, – произносит Селеста вместо приветствия и встает мне навстречу.
В свете дня она гораздо выше. Стройная, гибкая фигурка в легинсах и топе, сверху накинута полупрозрачная рубашка-оверсайз. Густые черные кудри спускаются на плечи.
– Я кое-что нам заказала, если ты не против, – добавляет она.
– Я что угодно съем. Спасибо, что пригласила.
Робко улыбаясь, я сажусь рядом с ней и пристраиваю холщовую сумку в ногах.
– Я так понимаю, на днях мы тебя не пощадили, – она отпивает газированной воды, не сводя с меня глаз, и я осознаю, что она ждет, когда я начну принимать участие в беседе.
– Ну да, – смеюсь я. – Есть немного.
Она резко кивает. Селеста кажется мне человеком, ценящим честность.
– Не принимай на свой счет. Мы так допрашиваем всех новеньких. С нами непросто, но намерения у нас самые лучшие.
– Ты сказала, что работаешь поблизости? – спрашиваю я, меняя тему. – Чем ты занимаешься?
– Преподаю балет. В основном ребятишкам от шести до десяти.
– Мне следовало догадаться. – Тут было два варианта, либо танцовщица, либо модель. Если бы она сказала, допустим, что работает помощником руководителя, я была бы ужасно разочарована. Нам всем хочется, чтобы невероятные, необыкновенные люди, которых мы встречаем на своем пути, соответствовали нашим фантазиям, чтобы через них мы могли пожить ярко. – Ты и сама танцуешь?
Она в ответ слегка склоняет голову, не говоря ни «да», ни «нет».
– Я всегда думала, что стану профессиональной танцовщицей. Я об этом мечтала. Только это меня и радовало. Родители по уши в долги влезли, чтобы отправить меня на занятия, а потом отдать в балетную школу.
– Что случилось?
– У меня развилось хроническое заболевание бедра. Я игнорировала все признаки года три, пока мама наконец силой не заставила меня обратиться к специалисту. Врач сказал, что я могу либо согласиться на операцию и все исправить, либо танцевать дальше, превозмогая боль. Недолго и с риском нанести непоправимый ущерб здоровью. К тридцати оказаться в инвалидном кресле. – Она пожимает плечами. – На тот момент выбор был невелик.
– Мне очень жаль, – говорю я, сочувственно цокая языком. – Ты, должно быть, была вне себя от горя.
Селеста сухо улыбается.
– Вне себя от горя – преуменьшение века. Я около года была в депрессии. Меня ничто не могло утешить. А потом врач, к которому я ходила на физиотерапию, рассказала, что в танцевальную школу, где учится дочка ее сестры, требуются преподаватели. Я месяцев шесть злилась, что она мне вообще такое предложила, а потом согласилась.
Женщина, стоящая за грилем, ставит перед нами три корзинки с корейскими тако, шашлыком и картофелем-фри в виде вафель. Селеста с братом оба обладают талантом разжечь мой аппетит. К счастью, я никогда не оставляю еду на тарелке.
– А теперь тебе нравится преподавать?
– Обожаю. Дети чудесные. Я даже не осознавала, что балет перестал приносить мне радость. До операции я была им просто одержима, но не думаю, что любила его так, как сейчас. Когда наблюдаю, как ученики оттачивают новые навыки, пока не доводят их до совершенства, когда вижу, в какой восторг они приходят и просто как проводят время с друзьями, у меня на душе становится легче. Каждый день, уходя с работы, я чувствую себя счастливой.
Чем больше она говорит, тем больше ее лицо приобретает спокойное, безмятежное выражение. Я ее понимаю. Точно так же я обретаю счастье в библиотеке. Пока человек не найдет то, чем по-настоящему болеет, цельным ему не стать.
– Как ты вообще начала заниматься балетом? Просто попробовала однажды или как?
– Благодаря маме. До нашего рождения она танцевала. И до сих пор активно участвует в творческой жизни Лондона.
У Селесты вибрирует телефон, лежащий на стойке, и она мельком поглядывает на экран. На мгновение девушка оживляется, будто искра пробегает во взгляде при виде имени, и мне становится любопытно.
– О, и кто такой Роберто?
Она облизывает губы, пытаясь подавить улыбку.
– Хороший друг.
Заметив, что я не отвожу от нее взгляда, пока мы не расправляемся с тако, она уступает.
– Он один из благотворителей танцевальной школы. Филантроп, даже покровитель искусств. И довольно приятный человек.
– Мужчина постарше, да?
– В октябре будет сорок три.
– Ого. Значит, намного старше.
Этого я совсем не ожидала. У шикарной двадцатитрехлетней девушки вроде Селесты, должно быть, толпа молодых поклонников в «Инстаграме», пищущих ей личные сообщения.
– Не говори Ли, – просит она, быстро печатая ответ, и убирает телефон в сумочку. – Он вне себя будет.
– Со мной твой секрет в безопасности.
Я вгрызаюсь в очередное тако, а потом поспешно запиваю его водой – язык горит огнем. Не ожидала, что будет так остро.
– А что насчет тебя? – переводит стрелки Селеста. – Тебя дома ждет парень?
– Никакого парня нет. – Я отпиваю еще воды. Язык будто онемел, а зубы вообще потеряли чувствительность.
– Тебе кто-нибудь нравится? Может, на учебе встретила парочку парней в отличной форме?
Не знаю, какое у меня в этот момент выражение лица, но Селеста откладывает тако.
– Значит, да. И кто он?
– Никто. В том смысле, что я встретила одного привлекательного парня, может, даже двух, но ничего такого. Да и в любом случае оба недосягаемы.
– Отлично! Запретная любовь – самая лучшая. – Она надувает губы. – Ну давай. Расскажи мне хоть что-нибудь.
Я сомневаюсь, но потом со стоном капитулирую.
– Обещай, что ничего не скажешь Ли.
– Обещаю.
– Фу, ладно. Я вроде как воспылала похотью к соседу по квартире.
