Ли окидывает картину долгим взглядом и морщится, как будто наступил на что-то гадкое.
– Это грустная белая девушка.
– Даже не знаю. Мне она нравится.
В реестре распродажи о картине почти ничего не сказано. Холст и масло. Даже даты нет. Судя по прическе и платью, я бы предположила, что работа времен Второй мировой, но точно не скажу. Зато для дальнейшего изучения она подходит идеально.
– Здравствуйте. – Я подхожу все к той же девушке в голубом костюме.
Она отрывается от планшета.
– Могу я вам помочь?
– Очень надеюсь. У меня есть пара вопросов об одной картине.
– О, замечательно. Посмотрим, смогу ли я на них ответить.
Девушку зовут Софи, и она постоянно улыбается своей жемчужной улыбкой. Каштановые волосы уложены в изящный узел, карие глаза смотрят тепло и приветливо, а за такие скулы и убить можно.
– Вы работаете на Талли? – спрашиваю я, подстроившись под ее шаг. – Или просто устраиваете для них распродажу?
– Я работаю на старшего сына герцога, Бенджамина, – поясняет Софи таким тоном, будто мне это следовало знать. – Я помощник-референт, – она грустно смеется. – И мои должностные обязанности варьируются от решения деловых вопросов до управления всем поместьем.
– Наверное, выматывает.
– Иногда, – признает она.
Я подвожу ее к портрету темноволосой девушки.
– Вот эта картина. Вы можете рассказать что-нибудь, кроме той информации, что есть в реестре?
Софи, поджав губы, изучает картину, потом начинает листать страницы документа, прикрепленного к планшету. Что-то читает.
– Боюсь, ничего нет. Множество полотен принадлежали Лоуренсу Талли, деду нынешнего герцога, а он не слишком прилежно вел каталог работ в своей коллекции. Если надеетесь, что картина ценная или важная, боюсь, это не так. Все ценные работы либо остались в семье, либо были проданы музеям.
– Нет, меня интересует не ценность, а история.
– Простите, что не могу больше ничем помочь, – и с этими словами Софи удаляется поговорить с одним из посетителей распродажи.
Я снова поворачиваюсь к картине и смотрю на ценник. Сто фунтов.
А, к черту. Придется раскошелиться. У папы, конечно, возникнут вопросы, когда он увидит счет с кредитки, но общая сумма вышла не такая уж непомерная. Кроме того, это для академических изысканий. Он поймет.
На пути к особняку Джейми я устраиваю таинственную незнакомку на сиденье рядом с собой. Я начинаю гадать, каким образом член семьи Талли (предположительно) оказался посреди старых комплектов постельного белья и неудачных нарядов, купленных под влиянием сиюминутной моды. Каким образом портрет человека оказывается на раскладном столе посреди распродажи? В какой-то момент эта девушка много для кого-то значила, раз художнику заказали ее портрет. Когда же это изменилось и почему? Что за предательство или трагедия скрываются в прошлом семьи, которая и без того увязла в скандалах и раздорах, если от этой женщины вдруг решили избавиться?
– Надеюсь, эта штука останется в твоей комнате, – подает голос Ли. Он поглядывает на картину через плечо и кривится. – Мне не по душе ее глаза.
– Ой-ой, приятель. Она же тебя слышит, – предупреждает Джейми, поглядывая на меня в зеркало заднего вида. – Эббс, будешь ложиться спать, запирай дверь.
– Это же картина, а не проклятая кукла, – ворчу я. – Если завтра я не проснусь седой, можно считать, что она безобидна.
Ли переводит взгляд на дорогу.
– Она хочет, чтобы ты так и думала.
Мы приближаемся к кованым воротам, минуем аллею, окруженную с обеих сторон деревьями, и выезжаем на открытое пространство – к длинному подъезду с фонтаном. Прямо за ним – величественный особняк Елизаветинской эпохи. В высоких окнах отражаются акры ухоженных лужаек. Джейми подъезжает прямо к главному входу.[21 - Часть эпохи Тюдор-Ренессанса в истории Англии в годы правления королевы Елизаветы I (1558–1603). Историки часто называют ее золотым веком английской истории.]
– Остановитесь! – выпаливаю я, пялясь в окно.
– Мы и так остановились, – непонимающе произносит он.
– Ты что, типа живешь здесь? Как будто это совершенно нормально.
Он улыбается. Видимо, мое изумление кажется ему как минимум очаровательным.
– Нет. Я живу через две двери от тебя. А тут живет моя семья. Временами.
– Временами, – повторяю я, выбираясь из машины.
– У нас есть квартира в Лондоне и летний дом на континенте, – объясняет он с характерной для верхушки британского общества помпой, над которой вечно потешается Ли (он и сейчас закатывает глаза). – Этот дом – практически реликвия. Кент-Мэнор принадлежит семье со времен войн с Наполеоном. Говорят, один наш предок поссорился с главой семейства, которому раньше принадлежал особняк. Тот потерял на войне трех сыновей, его брат заболел и умер, а сам старик однажды поехал в Лондон, и его ограбили, а потом закололи насмерть.
Я поворачиваюсь к Ли.
– И тебя моя картина беспокоит?
– В конечном счете, – несколько самодовольно продолжает Ли, – Кент предложил вдове владельца безбедное существование до самой смерти, если она передаст ему особняк.
– Какая щедрость, – насмешливо замечаю я.
Он ухмыляется.
– И не говори. – В его дорогих очках от солнца отражается солнечный свет, и он эффектно прислоняется к «Ягуару». – Иногда у нас бывают особые гости. Как-то раз здесь останавливался Элтон Джон.
Он так важничает, рассказывая об этом, что я испытываю неукротимое желание его урезонить – просто забавы ради.
– Я однажды встречалась с Элтоном. Папа несколько раз играл у него на разогреве, когда он по Азии гастролировал. Давным-давно. Он произвел фурор в Корее.
Ли негодующе фыркает.
– Я что, единственный гей в Англии, который до сих пор не познакомился с Элтоном Джоном?
—–
Вечером, вернувшись домой, я перетаскиваю добычу к себе в комнату. Картину ставлю на комод и сажусь на кровать. Смотрю на нее, а она – на меня. Ли не ошибся насчет глаз. Взгляд у девушки умный и проницательный. Она знает, что ты здесь, что ты гадаешь, кто она, задаешься вопросами, на которые она не даст ответа. Кто она такая и как превратилась в безымянную фигуру на холсте – забытую и выброшенную?
От мрачных мыслей у меня по позвоночнику пробегает дрожь. Думаю, как раз этого больше всего боялся папа, именно это вело его карьеру вперед – настойчивый страх забвения. И по той же причине он от всего отказался. Боялся, что никогда толком не узнает собственную дочь, а она – его. Воспоминания имеют над нами куда больше власти, чем мы осознаем.
– Сувенир?
Я подпрыгиваю от неожиданности.
Джек стоит, прислонившись к косяку моей комнаты. На нем лишь пара клетчатых штанов. Волосы у него мокрые, и капли воды стекают на голую грудь. От него пахнет мужским мылом. Запах – густой и влажный – мгновенно заполняет мою комнату, как будто я стою в душе рядом с ним. Эта мысль мгновенно завладевает моим мозгом, и я прихожу в себя, только когда Джек кивает на картину. Вид у него такой, будто его так и тянет пощелкать пальцами у меня перед носом – понять, насколько я ушла в себя.
– Что за девушка на картине?
– В том-то и дело, я не знаю. – Мне удается собраться с мыслями. Остается только надеяться, что он не заметит, как я полностью теряю способность ориентироваться во времени и пространстве всякий раз, когда он полуобнаженным попадается мне на глаза. – Мы остановились на распродаже имущества в одном особняке. А картину я купила в основном из любопытства.
Джек кивает и заходит в комнату, осматривает картину с разных ракурсов.
– Глаза. Клянусь, они за мной так и следят.
– Ли она не понравилась, – ухмыляюсь я. – Он боится, что она выползет из моей комнаты, возьмет нож для мяса и отправится к нему в спальню.
Джек ежится.
– Вот спасибо. Теперь меня будут донимать кошмары.
– Мне надо придумать исследовательский проект по одному предмету. Разгадать своего рода загадку. Думаю, такой вариант подойдет.
Джек подходит ближе к полотну.
– Одно можно сказать точно: она красотка.
До чего типично: Горячий Джек очарован девушкой с картины – с картины, которую я же принесла домой. Элиза будет в восторге.
– Я хочу выяснить, кто это, но не знаю, с чего начать.
Пожав плечами, он указывает на уголок холста.
– Начни с художника.
Я приглядываюсь. Подпись настолько незаметная, что я вообще сначала не обратила на нее внимания.
– Что там написано? – Я щурюсь, пытаясь разглядеть каракули в правом углу. – Дайс?
– Похоже на то.
– И каковы шансы найти в Англии художника по фамилии Дайс, писавшего во времена Второй мировой?
– Видимо, это тебе и предстоит узнать. – Он отступает на шаг, не сводя глаз с моего новообретенного сокровища. – До чего дико выставлять портрет на лужайку перед домом, не сказав ни слова о том, кто на нем, а?
– Это придает ей очарования. – Во мне поднимается волна восторга, знакомая любому ботану радость от перспективы погружения в новый, еще не изученный период истории. – Из-за чего она могла впасть в немилость у семьи вроде Талли? Была белой вороной? Или подняла бунт? Не знаю. И есть в ее выражении лица нечто необычное. Как будто она скрывает усмешку, понимаешь? Она что-то задумала.
Взглянув на Джека, я осознаю, что он больше не смотрит на картину. Теперь он не сводит глаз с меня.
– Что? – смущаюсь я.
– Тебя это правда заводит, да? Все историческое.
О боже. Таким привлекательным парням нельзя произносить в моем присутствии слово «заводит».
– Это вроде как моя страсть, – признаюсь я.
Он фыркает.
– Если бы девушки обо мне с такой страстью говорили, у меня бы эго из берегов вышло.
Пытаясь сохранить остатки здравомыслия, я перевожу стрелки на самого Джека.
– А к каким увлечениям ты относишься со страстью?
– К регби, – тут же откликается он.
Я фыркаю.
– …и к сексу.
Смешок застревает у меня поперек горла, перерастая в сдавленный кашель.
– Я большой фанат, – добавляет он со слабой улыбкой.
Я жадно глотаю воздух. Он что, флиртует?
Мне надо чем-то занять руки, и я поспешно начинаю переплетать косу, растрепавшуюся за день. Когда же я снова поднимаю взгляд, мне приходится сглотнуть – оказывается, пока я смотрела в сторону, Джек подкрался ближе, и теперь я чувствую щекой жар его тела.
У него манящий взгляд – прямо как у девушки на картине. Кажется, что достаточно взглянуть ему в глаза – и захочешь упасть прямо к нему в объятия. Он сбивает с ног. Интересно, что он во мне видит, раз так пялится.
– А ты, Эббс? – Голос у него немного хриплый, почти насмешливый.
– Что я?
– Что ты думаешь о сексе?
У меня перехватывает дыхание.
Он что, правда стоит вот так в моей комнате, этакое воплощение беззаботности, и спрашивает, что я думаю о сексе, хотя это противоречит всем правилам, установленным в их доме?
Я хмыкаю и кусаю губы, и прекрасно вижу, что взгляд Джека тут же прослеживает мое движение.
– Секс – хорошая штука.
Его губы слегка изгибаются.
– Тут с тобой не поспоришь. – Он задумчиво склоняет голову. – Кто-нибудь в Британии уже сорвал твой цветочек?
О господи. Неужели он правда это сказал?
– Нет. А что, предлагаешь свои услуги?
