Ты тяжело вздыхаешь и откидываешься на спинку стула. Я недовольно мотаю головой, смотря на тебя. Мы ведем себя как два идиота, словно это может что-то изменить. Думаю, мне уже не так сильно нравится мистер Прикли.
Через пару минут он заканчивает распределение и начинает урок. В первый месяц обучения мы обычно обсуждаем книги из списка литературы на лето. Сегодня тема урока – антиутопия Рэя Брэдбери «451° по Фаренгейту». Естественно, мы не можем обойти стороной общество потребления, которое тонко и искусно в ней критикуется. И конечно же, все пафосно говорят о том, что подобные материальные желания приведут нас к деградации, изоляции и духовному опустошению. А как же иначе? Начинается полемика, где каждый считает своим долгом предоставить как можно больше доводов против бездумного потребления. Прикли не прерывает нас, глядит исподлобья, прислушиваясь. Самым активным приверженцем моральных ценностей становится Брэндон Реднер, член школьного совета, старшеклассник с самым высоким средним баллом и просто чертов павлин.
– Идея существования общества потребления отвратительна. В наше время люди сходят с ума из-за покупок. Вспомните хотя бы черные пятницы, больше похожие на Армагеддон, разразившийся прямо в торговом центре. – Он плавно поворачивается, чтобы вещать, глядя на весь класс. Находиться в центре внимания – его любимое занятие. – Основной целью людей в таком обществе становится потребление, делающее человека зависимым и несамостоятельным, превращая работу и учебу в побочные эффекты этого потребления. Я думаю, общество потребления – это то, что должно быть уничтожено и забыто как можно быстрее, иначе любые моральные ценности скоро перестанут считаться таковыми.
Класс слушает молча. Не знаю, почему так выходит, но когда Брэндон Реднер что-то говорит (пусть даже абсолютную чушь), это автоматически становится чем-то значимым. По непонятной мне причине люди к нему прислушиваются. И хотя Брэндон не предлагает ничего нового, только из его уст идея, старая как мир, становится услышанной.
– Бред собачий, – доносится спокойно с задних парт.
Конечно же, это ты – единственная во всей школе, кому хватит смелости (и глупости) противостоять Реднеру. Он впивается в тебя темными, почти демоническими глазами. Стоит отметить, что Брэндон отлично собой владеет. Его способность к самоконтролю почти так же хороша, как и его средний балл. Однако иногда (я видел это всего три раза в жизни) его программа самоконтроля дает сбой, обычно это случается на спортивной площадке во время игр по баскетболу, и он делается неуправляемым. При этом его зрачки расширяются так сильно, что карие глаза становятся почти черными. В такие моменты он страшен. Боюсь, когда-нибудь вся та злость, которую он подавляет в себе, вырвется наружу и, разорвав его, попутно убьет всех нас. Впрочем, я драматизирую.
– Что, прости? – переспрашивает он нарочито вежливо, хотя понятно, что услышал все и теперь мысленно негодует, ведь никто и никогда не смел с ним спорить.
– Все, что ты только что сказал, – это бред собачий.
Лицо Брэндона медленно искажается. Он громко вдыхает. Это один из его способов самоконтроля.
– Общество потребления – мировое зло, всадник апокалипсиса, чуть ли не сам дьявол во плоти. Уничтожим его и будем прыгать с барабаном наперевес вокруг костра. Конечно же, это тут же приведет к магическому решению всех наших проблем. Так ты думаешь? – Ты чуть подаешься вперед, продолжая говорить только для него: – Обнажать недостатки общества потребления с целью их уничтожения – то же самое, что поджигать дома, в которых мы живем. Общество потребления – это не непонятная масса непонятных людей, живущих на другой планете. Общество потребления – это мы.
Все, что сейчас лежит на твоей парте, все, что на тебе сейчас надето – твоя рубашка, брюки, ремень, часы, даже твои трусы, – все это ты имеешь только благодаря нуждам и влиянию пристыженного тобой общества потребления. – Ты еще больше подаешься вперед. Он, в свою очередь, злится сильнее, вытягиваясь как струна. На мгновение кажется, что в классе остается лишь твой голос: – Так что не смей стыдить то, чего не понимаешь, то, чему принадлежишь с потрохами, потому что рано или поздно это поглотит тебя без остатка и тот безупречный пузырь, в котором ты живешь, лопнет и убьет тебя всеми навязанными тебе идеалами. Уничтожить общество потребления возможно только посредством массового суицида, а я не думаю, что для эго современного человека это приемлемый выход. Так что мы не можем быть против общества потребления, так же как и уничтожить его, потому что общество потребления – это мы. Каким бы мерзким, глупым и отвратительным оно ни было – это мы.
Как только ты заканчиваешь, раздается звонок. Все вскакивают с мест, спеша на перерыв. И только ты и Брэндон продолжаете испепелять друг друга взглядами, а на вас обоих, глубоко задумавшись, смотрит Прикли.
* * *
Ты подходишь ко мне на большой перемене, когда я копаюсь в шкафчике, пытаясь найти учебник по физике.
– Когда мы приступим к проекту? – спрашиваешь недовольно, словно это я заставил Прикли поставить нас в пару.
– Когда замерзнет ад, – говорю я, доставая книгу и с грохотом захлопывая дверцу.
– И как это понимать?
Я безразлично смотрю на тебя и пытаюсь пройти в сторону кабинета физики, но ты загораживаешь путь.
– Если ты думаешь, что работа в паре приводит меня в дикий восторг, то ты очень сильно ошибаешься, но мне нужно сделать все правильно.
Я понимаю, что ты права и что мне тоже нужно отлично за эту работу. А еще я думаю, что злюсь на тебя не так уж сильно, как стоило бы, и что в глубине души все же рад тому, что теперь и тебе придется побегать за мной.
– Что ты предлагаешь? – наконец сдаюсь я.
– Лучше начать пораньше, быстрее закончить и забыть об этом. У тебя дома можно?
– Нет, – тут же вырывается у меня, – лучше у тебя.
Ты странно косишься на меня, видимо, что-то подозревая. Но меня бросает в жар при мысли, что ты услышишь, как мы молимся перед обедом. А если мы пойдем ко мне, то мама, как гостеприимная хозяйка, обязательно пригласит тебя за стол. Я знаю, что ты этого терпеть не можешь. Ты этого не поймешь…
И тут ты вдруг отвлекаешься, глядя куда-то поверх моего плеча. Я поворачиваюсь, чтобы понять, на что ты смотришь. По коридору, словно короли, плывут Брэндон Реднер и Дороти Пай, знаменитости школы Корка. Они встречаются, сколько я себя помню, но на виду никогда не держатся за руки (не говоря о большем) – запрещено Уставом. Считается слишком интимным жестом. Единственное, что может позволить себе мужчина по отношению к чужой женщине, – это рукопожатие. Показывает желание подружиться с человеком, которому протягиваешь руку.
Брэндон – вот уже четвертый год член школьного совета, а Дороти… Дороти, пожалуй, всегда была лишь его тенью. Они вечно ходят вместе. Поговаривают, что они поженятся, как окончат школу. Я, честно говоря, не сильно вникаю в эти слухи. Мне все равно.
– Кто это рядом с Реднером? – спрашиваешь ты, кивая в их сторону.
– Дороти Пай. Они местные Ромео и Джульетта или что-то вроде того.
Ты почти с ненавистью смотришь на них.
– Ладно, – соглашаешься ты, обращая взгляд на меня, – встретимся после уроков у главного входа. Не опаздывай!
* * *
Мы добираемся до твоего дома молча. Это двухэтажное здание из красного кирпича, уже не новое, но добротное и, не учитывая фиолетовую крышу, похожее на множество других домов в городе.
Ты тихо открываешь калитку, проходя вперед. Я следую за тобой.
– Бросай свое шмотье куда хочешь, – говоришь ты, когда мы заходим в прихожую, и кидаешь рюкзак у двери в гостиную.
– Очень гостеприимно, – бурчу я, неловко переминаясь с ноги на ногу у вешалки для верхней одежды.
Ты игнорируешь мою реплику. За рюкзаком на пол летят твои ботинки и пальто. Через минуту к ним подкрадывается серая огромная кошка (почему-то без ушей, зато с пушистым хвостом), но почти не обнюхивает, так как, видимо, знает этот запах наизусть. Она смотрит на меня круглыми внимательными (разного цвета) глазами, а я смотрю на нее в ответ, не в силах пошевелиться, словно кошка – истинная хозяйка дома.
– Ты долго там будешь стоять? – интересуешься ты, проходя в гостиную.
Я аккуратно снимаю куртку, вешаю ее рядом с ярко-красным женским пальто, возможно, принадлежащим твоей матери, и следую за тобой в гостиную. Кошка направляется за мной. Ты садишься на диван и включаешь ноутбук. Он такой тонкий, что я даже теряюсь. Я никогда в жизни не видел такого ноутбука, разве что по телевизору. Допотопные компьютеры в школьной библиотеке с ним, конечно, не сравнятся. Ты будто прилетела к нам из будущего с помощью неизвестной мне машины. Я замечаю на заставке постер в черно-фиолетовых тонах с какой-то женщиной, похоже, героиней фильма.
– Кто это? – интересуюсь я.
– Джессика Джонс.
Я лишь кошусь на тебя. Понятия не имею, кто это.
– Героиня комиксов. Netflix по ним сериал снял.
– Что такое Netflix?
Ты усмехаешься.
– Неважно. Наверняка у вас бы все равно запретили все, что там показывают.
– А все-таки, – нахожусь я через несколько минут, – что такого особенного в Джессике Джонс?
Ты пожимаешь плечами.
– Она обладает суперспособностями, и ей наплевать на мнение окружающих.
– Тебе-то грех жаловаться: у тебя и так есть суперспособности.
– Это какие, интересно? – скептически интересуешься ты.
– Суперум или суперпамять, а может, и то и другое. Я еще не до конца разобрался.
– Нет у меня ни суперума, – говоришь ты, ничуть не польщенная комплиментом, – ни суперпамяти. Просто я усерднее других и много читаю.
– В наше время это уже суперспособности.
Ты усмехаешься, ничего не отвечая.
– Что ж, располагайся, – заключаешь ты, выходя из комнаты, и поднимаешься на второй этаж.
Кошка в это время по-королевски устраивается в потертом кресле возле камина, будто оно принадлежит только ей, и время от времени продолжает следить за мной исподтишка. Вероятно, чтобы я и не думал ничего украсть. Я неловко кошусь на нее, садясь на диван у окна.
В гостиной куча мебели: два дивана, пара кресел, в центре комнаты – кофейный столик, напротив двери – камин, у двери – книжные шкафы и полки, заставленные книгами. Но ни на стене, ни где бы то ни было еще ни одной фотографии, словно все это время, пока вы не жили тут, вас и не существовало.
На кофейном столике лежит мобильный. Интересно, зачем он тебе? В Корке все равно нет связи. Я знаю, что это личная вещь, что ее нельзя трогать, но не могу удержаться, ведь у меня никогда не было телефона. Он очень тонкий, с большим экраном. Я нажимаю на одну-единственную кнопку внизу, и экран загорается. На заставке пользователя приветствует вопрос: «Неужели от разума никуда не деться?»[4]
Я не успеваю задуматься, слышу, что ты спускаешься, и быстро кладу телефон на место.
Ты возвращаешься с конспектами, стопкой чистой бумаги, книгами Толстого, а также маркерами, фломастерами и цветными карандашами. Пока ты бегала наверх и собирала книги, твои волосы растрепались, а пара прядей и вовсе выбилась из хвоста, ты чуть раскраснелась и у тебя расстегнулась верхняя пуговица на блузке (которая, как и все твои вещи, чуть большего размера, чем нужно). В этот миг ты выглядишь абсолютно незащищенной, лишенной скрытой агрессии и собранности. И мне это, несомненно, нравится.
– Что? – смутившись, спрашиваешь ты, кладя принесенное передо мной.
– Ничего, – отвечаю я, при этом не в силах оторвать от тебя взгляд. – А твой отец до того, как вы приехали сюда, случайно, не был владельцем книжного магазина? – нахожусь я, не желая признаваться, что засмотрелся на тебя.
– Нет.
– Впервые в жизни вижу человека, у которого в доме столько книг.
Ты пожимаешь плечами, словно для тебя это в порядке вещей. Однако у вас дома действительно очень много книг. Когда вы только успеваете их читать?
– Я, как ты уже понял, не отличаюсь особым гостеприимством, но… – ты слегка мнешься, – может, хочешь чего-нибудь выпить?
– Нет, спасибо, – отвечаю я, усмехаясь, – а то отравишь.
– Ха-ха, шутник, – ворчишь ты и садишься на диван напротив. – Давай работать.
Я киваю.
– С чего нам следует начать? У меня есть идея, но ты лучше знаешь этого Прикли.
– Как ты поняла, он несколько своеобразный человек, так что трудно сказать, что ему понравится.
– Тогда не будем на него равняться. Сделаем то, что понравится нам. Эта работа ведь может быть в любой форме?
– Полагаю, что так. Что за идея?
– Сделаем мини-мультфильм о жизни Толстого. Включим информацию о произведениях, напишем года и цитаты…
– Звучит здорово и… крайне сложно.
– Не слишком, если умеешь рисовать.
– Я далеко не Рембрандт.
– Ладно, – соглашаешься ты, – тогда я нарисую, а ты займешься сбором информации.
– И ты сможешь превратить рисунки в фильм?
– Это несложно. Я делала это для пары проектов в старой школе. Правда, потом нужно будет озвучить, но это не займет много времени.
Я киваю, чувствуя себя при этом полным болваном.
– Мы можем сделать что-нибудь другое, если у тебя есть идеи.
– Нет, пожалуй, нет. Думаю, это достаточно креативно.
Мы начинаем работу. Моя заключается в составлении главных пунктов биографии, сборе фактов и выписывании цитат в полном молчании. Ты же пытаешься нарисовать мультяшного Толстого по его портрету, размещенному в одной из книг.
Через некоторое время кошка встает с кресла и, подходя к тебе, пытается потереться о диван, а после и о твою ногу. Ты, не отрываясь от рисования, беззвучно, не слишком грубо отталкиваешь ее. Оказывается, тебе не нравится не только мое внимание. Я еле слышно усмехаюсь.
– Почему у нее нет ушей? – спрашиваю я.
– Это он. И уши у него есть, – отвечаешь ты, не отвлекаясь. – Они просто маленькие и загнуты вниз, как и у всех скоттиш-фолдов[5].
– Как его зовут?
– Август.
– Как древнеримского императора?[6]
– Нет, как месяц.
– Ну что ж, Август выглядит довольно…
– …старым?
– Милым.
– Не знаю насчет этого. Не люблю котов, – признаешься ты спокойно, не поднимая взгляда.
– Но это же твой кот.
– Моей матери, – отзываешься ты равнодушно. – Я его ненавижу.
Я впадаю в ступор, после призадумываюсь, но ничего не отвечаю, потому что не знаю, стоит ли затрагивать эту тему.
Ты продолжаешь работать, а я снова засматриваюсь на тебя. Не знаю почему, но я не могу ничего с этим поделать. Ты сидишь на коленях, облокачиваясь на кофейный столик, что-то подрисовываешь, исправляешь, грызешь кончик карандаша, снова рисуешь. Я никогда прежде не видел тебя настолько сосредоточенной. Эта самая сосредоточенность делает тебя другим человеком: ты не контролируешь каждое движение. И я снова уверяюсь в том, что ты все же не настолько ужасна, хотя и сама этого, наверное, не знаешь. А еще я замечаю, какие у тебя странные глаза: сегодня они не зеленые, как мне показалось вначале, сегодня они желто-серые. Никогда прежде я не видел таких глаз.
Вдруг ты отвлекаешься от рисунка и мельком смотришь на меня, а потом в сторону прихожей. Кто-то открывает входную дверь. Этим кем-то оказывается твоя мать. Она заходит в гостиную в кремовом плаще, держа за руку твою чó́дную сестренку, и дружелюбно улыбается. Девочка растерянно смотрит на меня огромными голубыми глазищами, но приходит в себя, когда возле ее ног лениво укладывается Август.
