Ты отводишь взгляд, живо о чем-то размышляя.
– Нам нужно писать про Толстого, – говорю я через минуту, пытаясь перевести тему. Ты следуешь за мной.
– Можно тебя кое о чем спросить?
Ты поднимешь усталый взгляд.
– Только ни слова о церкви.
– Нет, сегодня с нас хватит.
– Тогда валяй.
– Молли… – Я чуть мнусь. – Кто ее отец?
Ты осуждающе смотришь на меня. Конечно же, понимаешь, к чему я клоню. Ведь если она дочь твоего отца и Джейн, то, возможно, именно в этом кроется причина ненависти к ней, а если нет, то тогда я не понимаю, почему ты так относишься к своей тете.
– Я не буду обсуждать мою Молли.
Мы заходим во двор. Я останавливаюсь у калитки.
– Но если ты не скажешь, я буду долго ломать над этим голову и придумаю себе невесть что.
Ты поворачиваешься и пару мгновений что-то обдумываешь, а потом резко поднимаешь взгляд.
– Флоренс…
– Моя тетя – жена моего отца. Молли – их дочь. – Ты сжимаешь челюсти так, что кажется, твои зубы раскрошатся, как корка свежеиспеченного хлеба. – И больше мы к этой теме не возвращаемся. – Ты быстро поднимаешься по лестнице на крыльцо, попутно снимая ветровку.
Похоже, зря я спросил об этом – теперь мне хочется узнать еще больше.
* * *
Работа над Толстым стопорится, так как в следующие выходные у нас нет возможности встретиться. Ты не приходишь в школу уже в пятницу и говоришь, что твои выходные будут заняты подготовкой к академическому оценочному тесту для юридических вузов[8 - LSAT (а также Law School Admission Test, дословно «Вступительный тест для юридических вузов») – это стандартизированный тест, который проводится четырежды в год в специализированных центрах по всему миру. Данный тест рассчитан на потенциальных поступающих в юридические вузы США.], который пройдет в понедельник и результаты которого требует в том числе и Гарвардская юридическая школа.
Мы договариваемся, что я приду к вам вечером во вторник.
Выходные проходят в пронзающей до костей меланхолии, от которой к воскресенью становится дурно. Никто не язвит, не философствует, не хает Бога (хотя это я больше всего терпеть не могу), не испепеляет недовольным взглядом и не каменеет на службе. Вас просто нет, словно тебя и твоей семьи никогда не существовало. Это больно.
Мы встречаемся на английском, точнее, встречаемся только взглядом, ведь ты заходишь в класс ровно со звонком, и у меня не остается времени, чтобы сказать тебе что-нибудь. Я сразу же замечаю, что с тобой что-то не то. Ты бледнее, чем прежде, вся растрепанная, хотя обычно в школе твои волосы аккуратно заплетены.
После занятий я не успеваю тебя нагнать и в толпе тебя не замечаю – ты без красного рюкзака.
Я прихожу к вам к шести часам вечера, как мы и договаривались. Дверь открывает твоя тетя. Она тоже осунулась. Я начинаю серьезно беспокоиться.
– Добрый вечер, Сид. – Ее губы трогает легкая улыбка.
– Здравствуйте. А где Флоренс?
– Она в своей комнате.
Я растерянно гляжу в сторону второго этажа.
– Второй этаж, прямо, а потом вторая дверь направо, – объясняет она, пытаясь показать путь руками.
Я улыбаюсь и киваю. Все-таки твоя тетя очень хорошая. Конечно, я не Лакан[9 - Жак Лакан – французский философ и психиатр. Одна из самых влиятельных фигур в истории психоанализа.], но я так чувствую.
Вешаю куртку в коридоре и поднимаюсь. Останавливаюсь у твоей двери. Вдыхаю и выдыхаю. Захожу. Будь что будет.
Твоя комната – отдельный мир или даже вселенная. Все загромождено и заставлено, но при этом видно, что ничего нигде не валяется. Все на своих местах. Книги, лежащие на полу, находятся там, где и должны, а другого места им и нет, ведь книг у тебя больше, чем шкафов, где их можно было бы разместить.
На улице светло и, несмотря на ветер и холод, все еще светит солнце. Его лучи освещают твою комнату. В воздухе пляшут частички пыли.
В этой комнате мне многое нравится, но многое и удивляет. Во-первых, здесь нет зеркал. Вообще. И для девчачьей спальни это кажется очень странным – девчонки же любят на себя пялиться. Разве нет? Во-вторых, нет никаких баночек и коробочек с косметикой, разве что пара флакончиков на прикроватном столике. Ничего яркого и кричащего, а также розового, хотя я думал, что у всех девчонок что-нибудь в комнате должно быть розового цвета. Твоя комната больше напоминает кабинет древнего сумасшедшего ученого, нежели старшеклассницы. Вокруг одни книги. Они везде.
– Привет, – после затянувшегося осмотра местности говорю я.
Ты сидишь на кровати ко мне спиной и крутишь в руках что-то мелкое. Ты не сразу замечаешь меня, но спустя пару секунд все же одариваешь безжизненным взглядом, а потом снова смотришь в окно, хотя, скорее всего, даже не видишь, что за ним происходит.
– Что случилось? Ты в порядке? – интересуюсь осторожно, подходя ближе к кровати.
Ты продолжаешь что-то крутить в руках. Этим чем-то оказывается кольцо с ярким зеленым камнем. Интересно, чье оно? На тебе я его никогда не видел. Ты открываешь выдвижной ящик прикроватного столика, кидаешь в него кольцо и со злостью закрываешь.
– Флоренс?
– Почему все так зовут меня, я ведь никогда не была во Флоренции?[10 - В английском языке имя Флоренс омонимично названию города Флоренции (англ. Florence).] – почти срываешься ты.
– Что случилось? Как прошел твой тест?
Ты тяжело выдыхаешь.
– Я не хочу об этом говорить. Давай работать над заданием. – Ты хватаешь очки и водружаешь их на переносицу. Я не знал, что у тебя проблемы со зрением.
Ты живо поднимаешься с кровати, стряхиваешь с джинсов невидимую пыль и берешь со стола ноутбук, мои записи и свои рисунки, которых стало больше (видимо, ты работала, пока меня не было). После чего раскладываешь это все на полу и садишься рядом, опираясь спиной на кровать.
Я сажусь напротив и неотрывно смотрю в твои глаза – кажется, они сейчас вылезут из глазниц, настолько больными смотрятся. Ты делаешь вид, что моментально погружаешься в работу. Я на коленях подвигаюсь к тебе, осторожно беру за подбородок и поднимаю твое лицо так, чтобы лучше видеть глаза. Ты опускаешь взгляд, хотя знаешь, что я не отстану. В таком положении мы замираем секунд на тридцать. В конце концов ты решаешься взглянуть на меня. Белки пронизаны красными лопнувшими прожилками. Что же ты с собой сотворила?
– Глаза красные. – Глупо, конечно, получается, будто ты сама об этом не знаешь.
– Я не плакала, – отвечаешь ты. – Просто новые линзы мне не подходят. К тому же я не спала всю ночь.
– Так нельзя. Будешь продолжать в том же духе и рано или поздно заболеешь.
– Что ты так печешься? Ты мне не нянька!
– Я беспокоюсь, – признаюсь я тихо, отодвигаясь, потому что твои губы, находящиеся так близко, меня слегка отвлекают.
– Не ст??ит. – Ты начинаешь неловко разбирать бумажки. – Я того не стою.
Иногда ты меня жутко пугаешь. Вообще-то в последние дни почти всегда. Ты не смотришь на меня, полностью сосредотачиваешься на том, что мы успели сделать еще на тех выходных. С одной из бумажек замираешь на пару секунд, а потом кладешь ее к остальным. Я успеваю заметить, что на ней написано.
– «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»[11 - Лев Толстой. Анна Каренина.], – цитирую я, вынимая вырезку из общей кучи. – Для тебя это сейчас как никогда актуально, да?
Мне действительно хочется знать, ведь видеть тебя в таком состоянии и не понимать, что происходит, болезненно.
– Не надо, – умоляешь ты, понимая, что я буду допытываться. Впервые в жизни ты просишь так искренне и так обреченно. – Пожалуйста. Не надо.
– Пообещай, что такой я тебя больше не увижу. И договоримся на этом, – предлагаю я серьезно, хотя, конечно, надеюсь, что смогу выведать все позже, когда ты отойдешь.
Ты поджимаешь губы, пытаясь улыбнуться, и киваешь.
Больше мы не произносим ни слова. Приступаем к работе. Почти целый час сидим молча. Это мучительно, потому что мне не терпится поговорить хоть о чем-нибудь. Пусть я и не скажу этого, но все же мы не виделись целые выходные, и я скучал.
Молчание прерывается, когда в комнату заползает Молли. Сегодня она в голубом платье, которое ей очень идет, в руках рисунок.
– Фло… можно я войду? – И это могло бы быть очень вежливым, если бы она уже не вошла.
– Ты уже тут, Пупс, – усмехаешься ты. Тебе явно становится лучше, когда ты ее видишь. И мне, кстати, тоже.
Она хлюпает носом и неуклюже подходит к тебе.
– У меня не получается, – говорит она расстроенно, – помоги мне… пожалуйста. – От ее «пожалуйста» даже у меня разрывается сердце.
Ты берешь рисунок.
– Привет, Сид, – вдруг говорит она, словно только что меня заметила.
– Привет… – Мне тоже хочется назвать ее Пупсом, потому что мне кажется это милым и ей это прозвище подходит, но тут же осекаюсь. – Молли.
– Некрасиво. Правда? – спрашивает она по поводу рисунка.
Ты поворачиваешь его, чтобы я мог высказать мнение эксперта, хотя в живописи я разбираюсь как свинья в апельсинах. Да и к тому же что бы Пупс ни нарисовала, я бы заверил ее, что она в тысячу раз лучше всяких там Леонардо да Винчи, и неважно, что она не знает, кто такой этот дядька со странным именем.
– Мне очень нравится, – говорю я, глядя на рисунок.
На нем изображена вся семья. Взгляд ребенка не подделать. По этому рисунку можно многое сказать о вашей семье. Вот мистер Вёрстайл: в костюме, с галстуком, деловым портфелем и мобильным в руках. Видимо, всегда занятой.
Рядом с ним твоя тетя. В одежде Джейн меня ничего не смущает, больше напрягает то, что она стоит за твоим отцом, хотя обычно дети не задумываясь рисуют всех на одной линии. Значит ли это, что твой отец полноправный и неоспоримый глава семьи?
Возле Джейн Молли изобразила саму себя в том самом голубом платье, в котором она сейчас. На рисунке она единственный человек с улыбкой, хотя опять же, помню, что Пит тоже рисовал что-то подобное и у него поголовно все улыбались, а я был весь в веснушках. Он рисовал их и на одежде, хотя очевидно же, что там их быть не должно.
С правого края на рисунке находишься ты – самый интересный персонаж, которого даже Молли трудно разгадать, хотя всех остальных она показала очень точно. Ты в темно-бордовой юбке по колено и в жакете такого же цвета, судя по всему, это форма какого-то учебного заведения. Рядом с тобой стопка книг. Ты в очках. И, в принципе, это все, что я вижу в твоем образе, хотя все же одна интересная деталь присутствует. Несмотря на то что в левом углу светит солнце, над тобой большая черная туча, из которой дождь льется прямо на тебя. И что бы это могло значить?
– Молли, а это что? – Я тыкаю пальцем в тучу.
Ты отворачиваешь от меня рисунок, но снова на него не смотришь, потому что, скорее всего, знаешь, почему над тобой туча.
– Фло в последнее время грустная. С ней такое бывает. Это все из-за дождевых туч. Дождь никто не любит. Ну а потом тучи проходят, и все снова становится хорошо, – объясняет она, забирая рисунок. Детская наивность. Даже не знаю, кто ее на это надоумил, если не ты.
– У тебя замечательный рисунок. Тебе не нужна моя помощь, – говоришь ты искренне, пытаясь перевести тему.
– Я тоже так думаю, – поддерживаю я.
Молли чуть призадумывается.
– Вы правда так считаете? А то ведь у меня должно быть лучше, чем у этого Бакли. Он такой противный.
Насколько я понял, Бакли – одноклассник Молли, с которым она вечно соперничает за звание лучшей в классе.
– У тебя по-любому лучше, – говорю я с улыбкой.
Она пожимает плечами.
– Пойду покажу маме. – Она разворачивается и, не отрывая взгляда от работы, идет к выходу. – Но если ей не понравится, я вернусь, и ты мне все перерисуешь, – по-детски мило угрожает она тебе.
Ты киваешь, и она скрывается за дверью.
– Она прелесть.
– Но почему же ты ей врешь?
Ты делаешь вид, что не понимаешь, о чем это я.
– Дождевые тучи никто не любит бла-бла… В дожде нет ничего плохого.
– Можно промокнуть и заболеть, – парируешь ты.
– Да, а еще можно нечаянно подавиться завтраком и задохнуться.
– Ей шесть. Ее мир должен быть сказкой, и я не вправе это рушить.
– Как благородно.
– Кроме нее, мне никто не важен.
Я молча негодую.
– Все врут детям. Говорят, что их принесли в капусте, что есть Санта-Клаус и Зубная Фея. Так что теперь? Это ложь во спасение, если хочешь.
– Не хочу, спасибо. Как же до тебя не дойдет? Я злюсь не от того, что ты врешь ей, а от того, что ты ведешь себя со мной так же, как с ней, будто мне шесть. Но, если ты не заметила, я несколько старше. И если уж на то пошло: ты впустила меня в свой мир и постоянно провоцируешь на подобные разговоры, тогда, будь добра, посвяти в свои тайны.
– Ты все время забываешься. – Ты встаешь с пола. – Я впустила тебя лишь на время.
Я тоже встаю, потому что иначе кажусь себе слишком мелким, чтобы бороться.
– Ты не просто та, с кем я делаю это дурацкое задание. Боже! Ты кажешься такой умной, но не понимаешь очевидных вещей. Ты… меня интересуешь. Еще с того момента, как я увидел тебя в церкви.
