Для неё или для себя старался, Кроуфорд?
Я мысленно усмехнулся: кажется, я с треском провалился, и Кейтлин сразу же меня раскусила.
— Понравился сюрприз? — спросила она с лукавой улыбкой, заметив, куда я так пристально смотрю. — Думаю, она отлично подходит к платью.
Я кивнул, не в силах выдавить ни слова. В горле пересохло, ладони вспотели.
— Ну, так и будешь молчать? — поддела Кейтлин. — Как тебе мой аутфит? Я старалась.
Я сглотнул. Дар речи? Нет. Его у меня больше не было. Но я заставил себя выдохнуть и собраться с силами.
— Ты опоздала, — вместо комплимента заявил я, надеясь, что голос звучит ровно.
— Всего на пять минут. Это технически не считается.
— Шесть. В операционной шесть минут могут стоить жизни.
— А на свидании — эффектного выхода, — подмигнула она. — Расслабься, доктор, мы не в операционной.
Я закатил глаза, оставив при себе язвительное: «Мы и не на свидании», и подошёл ближе, помогая ей спуститься со ступенек. Аромат её волос и кожи щекотнул мой нос. Сегодня от неё пахло не ванилью, а дыней и чем-то цитрусовым. Этот запах сбил мне дыхание — так же, как и её прикосновение, когда она, спускаясь, на секунду опёрлась на мою руку. Лёгкое, почти невесомое касание, но и его хватило, чтобы сердце пошло вразнос.
— Платье… красивое, — хрипло выдавил я.
— Спасибо. Ты тоже ничего, Кроуфорд, — усмехнулась Кейтлин. — Особенно вот тут… — шёпотом добавила она и провела ладонью по лацкану моего пиджака вниз до пояса.
По коже пробежал ток. Я тут же перехватил её шуструю руку и отчеканил:
— Кейтлин. Прекрати.
— А то что?
Её тёплая рука всё ещё была в моей. Я чуть сильнее сжал тонкие пальцы и наклонился ближе:
— А то я сдам тебя копам за непристойное поведение.
— Уу, копам? — Она склонила голову, глядя на меня снизу вверх с неприкрытым азартом. — Звучит очень возбуждающе.Только, пожалуйста, пусть меня допрашивает лично капитан Кроуфорд. В тесном кабинете. В наручниках. — Её голос понизился, и она томно прикусила губу, глядя мне прямо в глаза.
Я сжал челюсти. Боже. Каждое её слово — как горящая спичка по сухой траве. Она игралась. А я уже был на грани.
— Идём, сумасшедшая, — пробормотал я и, не отпуская её руки, открыл дверцу машины.
Она изящно опустилась на заднее сиденье. Я закрыл дверь, обошёл машину и сел рядом, не слишком далеко, но и не вплотную. Безопасная дистанция. Почти.
Кейтлин обвела салон взглядом, потом спросила:
— Почему с водителем?
— Чтобы кое-кто не распускал руки по дороге.
— Хм.
Она повернулась ко мне, её полные губы тронула кривая улыбка. Затем положила руку на моё бедро и слегка сжала.
— Ты правда думаешь, что меня это остановит?
Чёрт. Я надеялся, что остановит.
— Ради Бога, приди в себя, — зашипел я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле от возбуждения и раздражения из-за этой невыносимой женщины.
Она заливисто рассмеялась и убрала руку.
— Куда едем, доктор?
— Туда, где ты, возможно, хотя бы на время станешь адекватным человеком, — буркнул я, глядя в окно.
— О, звучит как вызов, — пропела она, а я только покачал головой, пожалев, что не закинулся виски перед отъездом.
✦
Французский ресторан, который я выбрал, прятался на углу одной из тихих улиц Верхнего Ист-Сайда: в старинном здании с колоннами, лепниной и массивными дубовыми дверьми. Заведение не бросалось в глаза, не манило неоном, не вызывало суеты — оно будто существовало вне времени, для тех, кто знал.
В воздухе витал утончённый запах: смесь дорогих духов, трюфелей, выдержанных вин и чего-то едва уловимого, похожего на табачный дым кубинских сигар. В зале царило спокойствие: фоновая музыка звучала так негромко, что больше напоминала эхо из другого мира, а гости говорили почти шёпотом — с той самой манерной неторопливостью, что свойственна только людям, уверенным в своём положении.
— О Боже, — зашептала Кейтлин, озираясь по сторонам, пока метрдотель провожал нас к столику. — Ты привёл меня в ресторан для зануд!
Я усмехнулся:
— Это мой любимый.
Она смерила меня выразительным взглядом.
— Не удивлена. Тут всё как ты: строго, молчаливо и… роскошно.
Я лишь закатил глаза в ответ.
Метрдотель остановился у небольшого круглого столика у окна с видом на вечернюю улицу, залитую мягким светом фонарей. Изящным жестом отодвинул стул для Кейтлин. Она улыбнулась и села, закинув ногу на ногу с такой небрежной грацией, которую нельзя выучить — только родиться с ней. Я коротко хмыкнул и взял меню.
— Дай угадаю: ты каждый раз заказываешь одно и то же блюдо и знаешь имя сомелье?
— Его зовут Жан-Пьер. Он сейчас принесёт нам «Шато Марго» 2015 года. Мой фаворит.
— Жан-Пьер или вино?
Улыбка скользнула по моим губам прежде, чем я успел её остановить.
Глупая шутка.
— Вино, Кейтлин. Но Жан-Пьер тоже ничего. У него хотя бы нет привычки вставлять «остроумные» реплики в каждое моё предложение.
Она прыснула и тоже взяла меню.
— Это называется диалог, Джеймс. А из еды ты выберешь… — протянула она, пробегая взглядом по блюдам, — утиную грудку с соусом из красных ягод и пармезаном?
— К твоему сведению, я многое здесь пробовал. Всё на уровне.
— Но утка самая любимая.
Я выдержал паузу, не сводя с неё глаз, после чего коротко ответил:
— Да.
Кейтлин прищурилась, сдерживая улыбку:
— Может, сегодня позволишь себе хоть капельку непредсказуемости, Джей-Джей?
— А может, сразу начнём с того, ради чего ты всё это устроила?
— Нет, я голодная. Уверена, ты опять наговоришь мне кучу неприятного и испортишь аппетит. Поэтому сначала ужин и вежливый светский разговор. А потом — всё остальное.
Я тяжело вздохнул, убрал меню в сторону, и как раз в этот момент к нашему столику подошёл Жан-Пьер с бутылкой «Шато Марго». Он мастерски открыл вино, разлил по бокалам и оставил его стоять на столе, давая напитку раскрыться.
Когда появился официант, Кейтлин сделала свой выбор: лёгкий салат с козьим сыром, орехами и медовой заправкой, а на основное — филе дорады с пряным соусом из белого вина и трав.
Я заказал утку.
— За этот особенный вечер, — обворожительно улыбнулась Кейтлин, поднимая бокал.
И я вдруг поймал себя на мысли, что этот ужин действительно может стать чем-то большим, чем просто приёмом пищи.
Но как же я ошибался.
Глава 8
— Как так вышло, что всего к тридцати ты стал таким крутым кардиохирургом? — поинтересовалась Кейтлин, доедая второе блюдо. — Ты Шелдон Купер13? Или какой-то медицинский феномен?
Я усмехнулся и сделал глоток вина. Этот вопрос мне задавали слишком часто. Но у каждого «гения» — своя скучная история.
— Я вырос в семье врачей. У нас было не принято болеть, ныть или лениться. Пока другие дети учились кататься на велике, я учился держать скальпель. Отец говорил: «Ты не сможешь оперировать, пока не научишься резать бумагу скальпелем ровно по миллиметру». Я начал волонтёрить в его клинике в пятнадцать. В шестнадцать он впервые взял меня в операционную — просто посмотреть. Я стоял в углу в маске, сердце билось, как сумасшедшее. Но с тех пор знал: это моё.
— Господи, Джеймс. У тебя вообще было нормальное детство?
Я посмотрел на неё и чуть улыбнулся.
— Каждому своё. Потом была медшкола с ускоренной программой, экзамены, которые я сдавал с первого раза на максимум. А дальше — резидентура в нашей клинике под контролем отца.
— Поблажки были?
— Никаких поблажек. Он жёстко гнул меня: подъём в пять утра, дежурства по выходным, по праздникам. Даже если с ног валился — никаких «отдохни». Тщательно проверял мои конспекты, ставил в неловкое положение перед другими врачами, если я ошибался. И всё ради одного — чтобы я стал лучшим. Я спал по четыре часа, иногда прямо в коридоре больницы, но уже к двадцати семи проводил полноценные операции. В прошлом году окончил феллоушип14 по кардиоторакальной15 хирургии и официально перестал быть учеником. Теперь в операционной я главный, и всё, что происходит на столе, зависит только от меня. — Я пожал плечами. — Так что нет — я не Шелдон Купер и не феномен. Просто рано понял, кем хочу быть и не сворачивал с дороги. Даже когда очень хотелось.
Кейтлин улыбнулась, но в её улыбке и взгляде сквозила печаль. Словно она… жалела меня?
— Впечатляет, — сказала она чуть мягче, чем обычно. — Амбиции уровня ракеты.
— И связи, Кейтлин. Всё-таки мой отец — «король скальпеля» в Нью-Йорке.
— Надеюсь, он гордится тобой. И ты хотя бы сейчас можешь вздохнуть свободно.
Я уставился взглядом в стол.
«Нет, Кейтлин. Не могу. И вряд ли смогу когда-нибудь».
Отец моими успехами правда гордился, а вот мать… ей всё было мало. Для неё я был не просто сыном — я был старшим наследником их медицинской империи, будущим директором, который вскоре должен взять бразды правления в свои руки. Она хотела, чтобы я перестал быть «просто врачом», сменил отца и стал лицом компании — холодным, расчётливым, непоколебимым.
Я прошёл через годы учёбы, дежурств, бессонных ночей, через кровь, страх и чёртову ответственность за чужие жизни, а она хотела просто посадить меня в кресло до конца моих дней. Свести все мои усилия на нет. Выбросить их в мусорку. Сжечь на костре.
Мне действительно нравилось быть «просто врачом». Именно этим я жил и дышал, а не сухими отчётами и заседаниями. Этот груз ответственности висел надо мной, как громада, и с каждым днём я всё яснее понимал: я не хочу быть тем, кем хочет видеть меня мать. Это добавляло градуса напряжения в наши с ней и так непростые отношения.
Я моргнул и сделал глоток вина, чтобы смочить горло и хоть немного расслабиться.
— Ну а ты?
— Что я?
— Расскажи мне свой путь. Как ты стала той, кто есть сейчас.
— Моя история куда прозаичнее, — уклончиво ответила Кейтлин. — Вряд ли тебе будет интересно.
— А мне всё равно хочется её услышать.
Она посмотрела на меня цепким взглядом, будто пыталась понять, говорю ли я искренне или просто из вежливости.
А я говорил серьёзно. Мне действительно было интересно узнать, какой путь она прошла: кем была до карьеры, до успеха, до того, как стала ею — дерзкой, уверенной, непробиваемой.
А может, она всегда такой была?
— Я из Англии, — нехотя начала Кейтлин. — Из маленького прибрежного городка Ньюквей, что в регионе Корнуолл. Там красиво… если ты турист. Но жить — ад.
— Почему?
— Климат сырой и холодный, вечная слякоть. Я ненавидела каждую каплю дождя. Сам городок маленький, уютный, но бедный. Похвастаться мне нечем. Денег хронически не хватало, родители пили. Много.
Она на несколько секунд замолчала. Сделала паузу, будто ей нужно было вдохнуть и собраться с мыслями.
— Отец умер шесть лет назад. Пьяного закололи в подворотне его же собутыльники. Мать жива… формально. Сейчас это просто пустая оболочка — как призрак, который всё ещё бродит по дому, но души в нём нет. Никогда не было.
Она вздохнула. Снова сделала паузу, подбирая слова.
— Я сбежала в Америку, как только смогла. Поступила в обычный университет. Работала, где приходилось: официанткой, продавцом, даже в гостинице ночным портье. Бывало, так же, как и ты, спала всего по четыре часа и писала эссе за других, чтобы купить себе куртку.
