Хольт схватился за дверной молоток и энергично застучал в дверь. Весьма энергично.
Массивная дверь распахнулась и в дверном проеме возник плечистый охранник с челюстью размером с булку хлеба. Какое-то время он мерил взглядом ведьмаков. Затем отступил, освободил им проход, приглашая внутрь.
Хольт, явно не впервой, без напоминания сбросил со спины оба меча и отдал охраннику. Геральт поспешил поступить аналогично.
Разоружившись, они вошли в освещенную несколькими лампами прихожую. Геральт с трудом перевел дух; прихожая была перенасыщена запахами духов и благовоний. На стене висела вторая нарисованная на картине сирена. Такая же сисястая. Надписи не было.
– Господин Престон Хольт, – поздоровалась, входя, женщина.
– Госпожа Пампинея Монтефорте. – Хольт поклонился. Геральт поклонился также. И захлопнул рот, который только что открылся сам. От восхищения.
Не знакомый с искусством женской моды, Геральт не мог знать, что черное платье Пампинеи Монтефорте сшито из прозрачного шифона, муслина и крепдешина. Не знал также, что требуется большое мастерство, дабы пошить платье так, чтоб закрывало открывая. И наоборот.
И еще Геральт не знал, что такое квинтэссенция женственности.
Но какая разница, что он не знал, когда просто видел ее.
– Юноша? – Пампинея Монтефорте ослепительно улыбнулась, взметнув бурю каштановых волос.
– Его имя Геральт. Молодой адепт ведьмачьего искусства.
– Я надеюсь, – тембр голоса Пампинеи несколько изменился, – что адепт сей не был сюда приведен… С целью отметить, так сказать, ритуал перехода? Я обязана напомнить господину Хольту, что в «Лорелее» ничего не изменилось. В «Лорелее» ни господин Хольт, безусловно, крайне нам дорогой и милый, ни любой другой ведьмак обслужен быть не может. Поскольку…
– Поскольку, – мягко прервал Хольт, – другие клиенты могли бы отказаться от девушки, к которой до этого прикасался ведьмак. Но, конечно же, я помню об этом, дорогая Пампинея, и в голову бы мне никогда не пришло нарушать здешние правила. Я сюда явился никоим образом не как клиент, но исключительно с целью встречи со знакомым и деловым партнером. Тимур Воронофф. Он дал мне знать, что будет здесь, и договорился о встрече. В гостях ли он у вас сейчас?
– В «Лорелее», – Пампинея надула пухлые губы, – в принципе не принято делиться информацией о наших клиентах. Независимо от того, договорились ли они с кем-то или нет. Однако принимая во внимание известные мне особые отношения с господином Вороноффом… Могу проинформировать, что вы, господа, очевидно разминулись. Господин Воронофф был здесь неделю назад. Провел несколько дней, явно ожидая договоренной встречи. Не дождавшись, покинул Спинхэм. Сейчас он наверняка уже у себя, в Бельвуаре.
– Стократно благодарим. – Хольт вновь поклонился, жестом велев поклониться и Геральту. – Примите наше почтение…
– Господину Хольту, – понизила голос Пампинея Монтефорте, – как мне известно, знаком тайный вход в «Лорелею», в задней части здания. Вход для гостей… особых… И тайных. Так что если бы господа ведьмаки изъявили желание на угощение… И специальные услуги…
– Сожалею, – ответил Хольт к огромному огорчению Геральта. – Но время не терпит и дела зовут. Может быть, в другой раз.
* * *
Когда они вышли, Геральт собирался высказать Хольту свое неодобрение. Но не успел.
Со стороны ближайшего колодца до них долетели голоса. Высокий женский визг и пропитой баритон мужчины. Геральт сразу двинулся в ту сторону. Прежде чем Хольт ухватил его за рукав, он успел увидеть картину происходящего. Огромный мужик с брюхом, что вываливалось из-за пояса штанов, лупил палкой корчащуюся у его ног женщину. Женщина визжала, а мужик лупил.
Геральт уже было бросился в бой, но Хольт оказался быстрее, даром что калека. Подлетел, схватил мужика за плечо, рванул.
– Ты чего еще тут приперся? – заревел мужик. – Я тебя сейчас…
Он взметнул палку и изготовился к удару. И тут произошло нечто, полностью выпавшее из зрения как Геральта, так и уже начинающих сбегаться зевак. Невзирая на хромую ногу, Хольт извернулся в молниеносном полуобороте и на миг вошел с противником в контакт – из которого тот вылетел словно из пращи, треснулся головой о цоколь колодца и растянулся на мостовой.
– Ай! – закричал Хольт. – Человек упал! Человеку плохо! Помогите ж ему, добрые люди!
Добрые люди стояли, пялились и не особенно торопились прийти на помощь. А оба ведьмака быстро удалились.
И никто их не задержал.
Глава четвертая
Веди же! На двоих одно желанье,
Будь мне учитель, вождь и господин.
– Что такое, юный Геральт, отчего мы нос повесили? И молчим так недовольно? Оглядись. Вокруг весна, на вербах сережки, птички запели, ручеек тихонько журчит. Из деревни сельским хозяйством тянет. То бишь прокисшим молоком и говном. А ты вместо того, чтоб с природой радоваться, весь такой без настроения. И с чего бы это?
– В животе у меня бурчит. Могли б мы и остаться там, в Спинхэме. Съесть чего-нибудь… Та дама приглашала же нас…
Престон Хольт хмыкнул.
– Подозреваю, что не обеда тебе жаль, а забав с девочкой из «Лорелеи». Придет и для этого время, обещаю, еще не раз и не два Пампинея Монтефорте примет нас в секретной пристройке к заведению. И наверняка найдется среди ее девочек какая-нибудь смелая. Но сейчас я хотел бы как можно быстрее попасть домой, в Рокамору.
– Откуда такое название, Рокамора?
– Не знаю. Я купил имение вместе с названием.
* * *
Престон Хольт, как он пояснил Геральту, двигался от самой столицы вместе со строящейся Великой Дорогой, что должна была связать Каэдвен с Хенгфорсом, а дальше с Ковиром и Повиссом. Вырубка чащи будила чудовищ, притягивало их также и скопление людей. Подрядчики были склонны оплачивать охрану, так что для ведьмака было много работы и выгодных заказов. Четыре с лишним года назад, однако, когда стройка еще не дошла до границ Верхней Мархии, случилось несчастье. В бою с меганеврой, которую все же удалось победить и убить, Хольт получил серьезные травмы, в том числе сложный перелом ноги. Этот случай сильно подкосил ведьмачью карьеру Хольта. После этого он купил небольшую усадьбу Рокамора и ушел на покой.
– Иногда я все же принимаю заказы, – признался он Геральту. – Воронофф выбирает для меня чудищ полегче, и я снова отправляюсь на большак. Но на сей раз я отправился на север специально, чтобы повстречаться с тобой. Я уже побывал там в феврале, многим представился, подрядчикам с Великой Дороги, войту, солдатам. Согласись, эти знакомства принесли свои плоды.
– Кто таков этот Воронофф? Ты спрашивал о нем ту даму…
– Пампинею Монтефорте. Бордель-маман. И даму, а как же, на всю рожу даму. Тимур Воронофф же является моим агентом.
– Та госпожа Пампинея говорила, что вы разминулись. Что он вернулся в… в Бельвуар? Но мы туда не едем?
– Нет. Нам не по пути. Мы едем на юг, королевским трактом. А Бельвуар на западе.
– А этот агент… Чем он, собственно, занимается?
– Узнаешь в свое время. Если, наконец, примешь решение относительно моего предложения. Как? Не надумал еще? Можем об этом поговорить?
– Попозже, может быть.
– Как хочешь. Поторопи коня.
* * *
В живописной долине среди грабов, ивняка и ольхи виднелись крыши. Лениво тянулся дым из трубы. Хольт поднялся в стременах.
– Ну вот мы и дома.
– Ну, точнее, – пробурчал Геральт, – это ты дома.
– И ты тоже. Если согласишься на мое предложение.
– Если.
– Ох и трудный же ты экземпляр. Ну что ж, въезжаем.
В окруженную частоколом Рокамору въезжали через ворота, ведущие на площадь. Там стояла собственно усадьба, солидное здание из сосновых бревен, крытое крутой тростниковой крышей. Рядом располагались складской домик-лямус, конюшня, амбар, колодец, голубятня, баня и несколько сараев.
Через просторную прихожую можно было попасть в людскую комнату, а оттуда в большую гостиную с кафельной печью. Из гостиной, в свою очередь, двери вели в несколько спаленок-эркеров. К дому примыкали большая кухня и избы прислуги.
Прислуга состояла из управляющего, мрачного типа, беспрерывно занятого какими-то подсчетами, старшего слуги, напоминающего оруженосца, младшего слуги-конюха и часто меняющихся наемных девушек из села. Еще была толстая, крикливая и сварливая баба, объединяющая функции кухарки и домоправительницы. Бабе этой легко было простить ее крики и сварливость, поскольку готовила она божественно. Геральту, привыкшему к однообразной и довольно скудной диете в Каэр Морхене, каждый прием пищи в Рокаморе казался королевским пиром. За всю свою жизнь он не видел и не пробовал таких блюд, как говяжьи рулеты или голубцы из капусты, а уж ягнятина с овощами была просто невообразимой обжираловкой.
Обжираловка, безделье и наблюдение за прилетающими и улетающими почтовыми голубями долго не продлились.
– Ты, наверное, отдаешь себе отчет в том, – начал Хольт, ведя Геральта в амбар, – что в деле с тем дезертиром от петли тебя спасло буквально чудо. Ты убил человека мечом. Никого не волнует, была ли это самооборона или помощь другой невинной жертве. Ведьмаков не любят. За убийство человека можешь очутиться на виселице, по приговору суда или в результате бессудной расправы. Поэтому против людей лучше меча не обнажать. Против людей есть другие способы.
– Знаки?
– Не только.
В амбаре, совершенно пустом, в глиняный пол были вкопаны четыре столба, с насаженными на них манекенами – имитациями человеческих голов и торсов, выполненными из толстой кожи.
– Все, что я тебе сейчас продемонстрирую, – Хольт снял куртку, закатал рукава рубашки, натянул плотные перчатки для верховой езды, а другую пару дал Геральту, – должно служить исключительно целям самообороны. Подчеркиваю и отмечаю: только и исключительно обороны. Ты ведьмак, а не разбойник или забияка. Помни об этом.
Геральт кивком подтвердил, что помнит об этом.
– В Каэр Морхене, – продолжил Хольт, – наверняка не слишком многое изменилось со времен моего там пребывания, а в те времена мы регулярно дрались на кулаках. Здорово бить кулаком, правда? Это так приятно и естественно, ну просто атавизм какой-то. Тем более что иногда иначе и не выходит, особенно, скажем так, в аффекте. Однако когда аффект уступает место разумному расчету, необходимо помнить о грозящих серьезных травмах ладони, запястья, пальцев, а то и всего сразу. Порой удар голой рукой приводит к худшим результатам для бьющего, чем для избитого.
Поэтому, мой мальчик, пригодятся подручные средства. Да-да, знаю, не надо мне напоминать. У каждого из твоих мечей есть навершие, и лучше него придумать трудно. Стоит также обзавестись ножом с массивной рукоятью. Хорош и кастет; много места не занимает, а бывает дьявольски эффективен. Добрую палку тоже есть смысл носить, хотя бы принимая во внимание собак. Они гораздо опаснее людей.
Однако, не говоря уж о мече, ноже или кастете, даже трость может быть расценена как оружие, опасное приспособление, использование которого – пусть даже для самозащиты – может привести к тем последствиям, о которых я говорил. Поэтому стоит носить при себе что-то, не вызывающее подозрений, незаметное. Кусочек металла. Хотя бы ключ. Вот, посмотри – именно такой.
Возьми, с сегодняшнего дня это будет твой ключ. Чтоб было понятно – он не подходит ни к одному замку, я его нашел на свалке.
А сейчас мы быстро вспомним, что можно обнаружить на человеческой голове. Для демонстрации нам пригодятся вот эти человекообразные манекены, которые по моему заказу специально сшили из сыромятной воловьей кожи.
Брегма, она же макушка! – Хольт изо всей силы врезал по кожаному бюсту, так что полетела пыль, а столб закачался. – Стык лобной кости и двух теменных, под которыми лежат лобная доля и двигательная кора, зоны мозга, отвечающие за движение. Хорошим ударом можно и парализовать. Ну, теперь ты. Ударь в брегму пару раз. Прекрасно. Врожденный талант. Или тренировки в Цитадели?
Висок, вопреки распространенному мнению, вовсе не является наилучшей целью. Если уж приходится бить сбоку, то выгоднее ударить в клиновидную кость, расположенную вот тут – я специально отметил краской. – Хольт снова ударил по манекену. – Под этой костью проходит височная артерия. Удар вызывает кровоизлияние и смерть. Само собой, здесь следует напомнить то, о чем я предупреждал ранее. За убийство грозит петля. А ты, напоминаю, учишься бою для защиты, а не нападения.
Кости глазницы, как тебя наверняка тоже учили, являются чувствительным местом. Сила удара передается на лобную долю мозга, результатом является потеря сознания. Теперь ты. Бей!
Переносица и спинка носа, как знает каждый, кто в молодости дрался, легко ломаются и дробятся под ударом. Прямой удар в нос вызывает острую боль и сильное кровотечение, иногда способен вывести противника из боя. Однако стоит помнить, что более сильного и смелого противника из боя это не выведет, максимум разъярит. Поэтому значительно лучшей целью является – обрати внимание, это важно – расположенная на полдюйма выше переносицы глабелла, она же надпереносье. Это невероятно чувствительная точка. Сильный удар повреждает лобную долю, результатом становится сотрясение мозга и потеря сознания. Давай, покажи мне пару ударов в глабеллу. Отлично!
Под носом, на четверть дюйма ниже него, у нас находится так называемый межчелюстной шов. Отличная цель для кулака. Удар ломает передние зубы и носовые кости, что само по себе весьма зрелищно и дьявольски эффективно. Но это еще не все. Челюстные кости соединяются с neurocranium, или черепной коробкой, так что результатом удара обычно является сотрясение мозга. Я слыхал также – сам этого не практиковал и личного опыта не имею, – что сильный и умелый удар в межчелюстной шов способен повредить второй шейный позвонок, а конкретно его зуб, так называемый dens – уж не знаю, что это такое. Меня заверяли, что результатом является травма мозгового ствола, а она выведет из боя любого агрессора.
Теперь несколько слов о шее. Ударом в шею можно убить, если сильно и точно ударить вот в эту точку, чуть ниже уха, в часть черепа, что зовется сосцевидным отростком. Его я также отметил краской. Точный и сильный удар в этот отросток, особенно с использованием чего-то вроде твоего ключа, разрывает позвоночную артерию, проходящую вот здесь, в отростках позвонков. Разорванная позвоночная артерия означает мгновенную потерю сознания и неизбежную смерть. Если уж действительно необходимо кого-то лишить жизни, то сосцевидный отросток дает нам неплохой способ для этого. Давай, покажи удар в отросток. И еще раз! Хорошо.
И все же шея это прежде всего гортань. У человеческих мужчин ее указывает кадык, он же выступ гортани, prominentia laryngea. Краснолюды и гномы, как ты знаешь, тоже такой выступ имеют, эльфы и иные гоминиды – нет. Но вернемся к теме: удар в это место вызывает внутреннее кровотечение, а опухающие мягкие ткани блокируют трахею. Если пострадавший не получит немедленной помощи, то задохнется. Тоже, кстати, неплохой способ лишить кого-либо жизни. Особенно, если это нужно сделать по-тихому. Вижу, ты хочешь о чем-то спросить.
– Тот мужик в Спинхэме… Ну тот, что бил женщину. Я не заметил, куда ты его… Он выжил?
– У природы много загадок. Но я не вижу причины переживать. И вообще заморачивать себе этим голову. Тренируемся дальше. Покажи мне, Геральт, несколько хороших ударов в кадык. И на этом закончим.
На обед был кролик, тушенный с луком и сельдереем.
* * *
Назавтра настала очередь палок, потертых от употребления дубовых палок длиной в три фута, заменяющих мечи.
Искалеченная нога, как оказалось, не мешала Хольту фехтовать. Он вертелся как юла.
Атаковал без предупреждения, Геральт парировал квартой к приме, летящую на него из молинетто[7] палку отбил высокой секундой декстер. Сам нанес контрудар терцией меццоцеркио[8], Хольт принял терцию к кварте на форте, сильную часть клинка, резко развернулся и из финта молниеносно нанес удар. Геральт парировал примой и с полуоборота ответил мощным мандритто[9]. Хольт парировал высокой октавой, нетипичной защитой.
Стук палок несся по подворью. Такой громкий и в таком быстром ритме, что управляющий и работник даже пришли посмотреть.
– Ты склонен выходить из вольта и наносить мандритто, юный Геральт. Да, мандритто у тебя сильный, в этом убедился тот дезертир. Сильные удары, но, так сказать, без грации, без тонкости…
– А кому и зачем нужны грация и тонкость? Удары наносят, чтобы убить.
– Но чтобы убивать, не скатываясь в рутину, попробуй для разнообразия роверсо[10]. Или, используя терминологию Весемира, синистр. Заверяю, удар не менее смертоносный. То есть выполняется наоборот, пассо ларго[11] правой ногой, полуоборот, молинетто и роверсо. Проработаем?
Они проработали.
Более чем за час ни один не смог попасть в другого палкой. С тем же успехом они могли бы сражаться без защитного снаряжения.
– Неплохо, юный ведьмак, неплохо. Вижу, что Весемир по-прежнему в прекрасной форме и по-прежнему отлично учит. Финиш, на сегодня закончим. Но под занавес… Небольшой подарок на память.
Он молниеносно атаковал, из гран пассаты[12] правой ногой и таким сильным молинетто, что Геральту пришлось блокировать серпентиной. Хольт, изогнув туловище, исполнил мандритто с финтом в левый висок, молинетто, контратемпо пассо ларго левой ногой, повторный молинетто, трамаццоне[13] и…
У Геральта засверкало в глазах, он сам не понял, как очутился на земле. Крепко приложился к ней задом. В голове жужжал и звенел рой пчел. Удар пришелся в висок и был очень сильным. Кожаный шлем все-таки пригодился.
– Что это было? – спросил он в ошеломлении.
– Грация, Геральт. Грация и тонкость.
* * *
Тело Хольта, когда тот разделся в бане, оказалось картой травм и хроникой несчастных случаев.
– Вот это, здесь, это кикимора. – Он указал на полукруглый ряд следов от укуса на левом бицепсе. – Застала меня врасплох.
Ужасный шрам на лопатке оказался памяткой от когтей серпоноса. Шрам выше правого бедра оставил коготь грифона, на левом плече отметились клыки виппера, он же глумец.
Но самые тяжелые последствия оставила стычка с меганеврой. Левое бедро старого ведьмака было деформированным; кроме рубцов от челюстей на нем виднелись следы хирургических операций, разрезы и швы – от бедра почти до колена.
– К этому, – Хольт полил себя водой из бадейки и хлестнул по спине березовым веником, – надо прибавить еще лодыжку, вот, глянь. Знаешь, кто меня так уделал? Дворовый пес, беспородной расы. Убил я сукина сына. Ну и еще череп, у меня бывают головокружения. В новиградской таверне засветили мне пивной кружкой в лоб. Да-да, юный Геральт. Кожа ведьмака – это летопись. Зимой, когда ты вернешься в Рокамору, осмотрим и подсчитаем твои мемуары. Ибо без них не обойдется. Я тебя не пугаю. Просто констатирую факт.
Медальон на шее Хольта изображал голову змеи с крупными ядовитыми зубами.
Геральт долго колебался, задать ли вопрос. Так долго, что Хольт ответил наконец. Сам. Не дожидаясь вопроса.
