Удар! В солнечное сплетение старика прилетел увесистый кулак.
Исмаил-бей скорчился и стал оседать.
– Вот так, столько веков вы угнетали православных, – злорадствовал Ушаков. – Пришла и наша очередь. Ты… Ты такое же ничто, дрянь, как и внук твой.
По мере того, как менялось выражение лица Исмаил-бея, исчезала ухмылка с лица Ушакова. Старик покраснел, захрипел. Его отпустили держиморды главного бунтовщика, отойдя, как от прокаженного.
Но это не помогло. Исмаил-бей схватился за сердце, другой рукой облокотился на стол и медленно стал оплывать к полу.
– Будь ты проклят! И пусть внук мой отомстит за меня. Встретимся в аду. Иншалла, – прохрипел старик, закатил глаза и окончательно рухнул.
Ушаков стоял и смотрел, как умирает крымский посол. Бунтовщик ещё не до конца сошёл с ума, чтобы не понимать, какие могут быть последствия. Какой же это удар по репутации Петербурга! Здесь убивают послов, уже готовых подписать любые соглашения и сделать свои земли частью Российской империи. И как это воспримут другие беи Крыма?
* * *
Зимний дворец.
22 сентября 1735 года 22.10
– Ваше Высочество, следуйте за мной. И вы, принц, – лакей без церемоний потянул за руку Анну Леопольдовну.
– Кто вы и куда меня тащите? – испуганно блеяла, словно овечка, великая княгиня.
– Нет время, ваши высочества. Пока другие заняты смертью посла, нет присмотра за вами, – настаивал слуга.
Или не слуга вовсе?
– Её Высочество никуда не пойдёт, пока я не удостоверюсь в том, что её жизни ничто не угрожает! – резко и решительно сказал Антон-Ульрих.
Анна с благодарностью посмотрела в глаза своему мужу. Принц действительно стал вести себя по-мужски. Он не позволял никому приближаться к Анне Леопольдовне. Уже несколько раз обнажал свою шпагу и призывал это сделать своих пажей.
Вместе с тем, Антон-Ульрих даже включился в политическую игру. Он отправил своего лучшего из пажей, барона Мюнхгаузена, заручиться поддержкой бригадира Норова. Сам барон не вернулся. Это было бы сложно сделать, учитывая, сколько солдатни сейчас находится в Зимнем дворце.
Однако принцу удалось подружиться с одной из карлиц умершей императрицы. Авдотья помогла вывести барона. И теперь Антон-Ульрих ожидал лишь вестей от бригадира Норова. Он чувствовал и знал, что этот человек не должен предать Анну Леопольдовну.
Ведь принц был полностью уверен, если какой-либо мужчина, любой из ныне живущих, познает близость с такой непревзойдённой красавицей, какой Антон считал Анну Леопольдовну, то этот мужчина навсегда полюбит Анну.
И, как ни было тяжело Антону-Ульриху, жизнь и здоровье его любимой жены и его ещё не рождённого сына, были куда как важнее, чем ревность.
– Я от того господина, который желает вам только добра, – выпалил Никифор, который не хотел выдавать себя.
Это был один из людей Остермана, задача которого – слушать и следить за тем, что происходит вокруг Анны Леопольдовны и не только. Он не был силовиком, он умел хорошо слушать и запоминать. Но сейчас был вооружён и готов к бою.
– Мы не тронемся с места, пока вы не скажете, куда вы нас хотите отвезти, – настаивал Антон-Ульрих.
Анна Леопольдовна впервые почувствовала себя защищённой со своим мужем. Она посмотрела на него совершенно другими глазами. Да, лопоухий, безусловно, слишком тощий. Но женщина уже пыталась рассмотреть хоть что-то красивое, притягательное в этом мужчине.
Ведь он оказался единственным, кто её по-настоящему любит. И это играло главную роль в том, что Анна всем сердцем хотела довериться Антону, быть ему верной и достойной женой.
Пока получалось плохо. Но отвращение, которое питала Анна Леопольдовна к своему мужу, прошло. Может быть, придёт и какое-то тёплое чувство?
– Я отведу вас в единственное в Петербурге действительно защищённое место. Это дом бригадира Норова, – вынужденно, но всё же рассказал о планах Никифор.
Глаза Анны Леопольдовны вспыхнули огнём страсти. Она ещё не остыла к тому гвардейцу. Она всё ещё хотела его наказать, доказать, чего именно он лишается.
И это почувствовал Антон-Ульрих. Сердце мужчины защемило, но он тут же взял себя в руки. Сейчас главное – спасти Анну.
– Ведите к Норову! – сказал Антон-Ульрих.
Анна Леопольдовна посмотрела на своего мужа. Она будто почувствовала его боль. Это было непонятно для женщины, но она начинала чувствовать Антона, его переживания, его страхи. Ей, наконец, стало жалко этого человека, который её любит, а она в ответ лишь доставляет ему очередную порцию боли.
Жалость – не то чувство, которое может быстро воспламенить любовь. Но это и не те эмоции, которые нещадно поливают костёр любви холодной водой.
Никифор спешил. Он понимал, что пока Ушаков общается с крымским послом, пока переживает о смерти крымца, есть шанс уйти. Мало кто знал, как и где есть потаённые ходы в Зимнем дворце. Никифор и сам до конца не понимал, как можно выйти через тот подвал, куда он вёл Анну Леопольдовну и её мужа.
Но главное – об этом знала одна девушка, которую далеко не все воспринимали всерьёз, над которой смеялись, та, которая ещё недавно играла немалую роль во всей Российской империи.
– Ну, наконец-то! – звонкий голосок Бужениновой раздался эхом в тёмном помещении подвала. – Я вас выведу. И сама уйду. И уж поверьте, что уши накручу Норову, если он вас плохо примет.
В другой момент Анна Леопольдовна могла бы рассмеяться от того, сколь нелепо выглядела Авдотья. Когда эта девушка из приближенных умершей императрицы говорила на полном серьёзе, то казалась ещё более смешной, чем когда пыталась шутить. Вот только сейчас было не до веселья.
Тёмный сырой подвал казался бесконечным, а Анна не предполагала, что во дворце есть такие помещения. Но именно здесь хранились многие съестные запасы; здесь же находилась и коллекция хмельных напитков, которую начал собирать герцог Бирон.
Лишь минут через десять, поплутав, словно в лабиринте, по тёмным подвальным закоулкам, Авдотья вывела Анну Леопольдовну и её мужа на поверхность.
Нет, они всё ещё находились на территории Зимнего дворца, и впереди была изгородь, перелезть через которую, чтобы не раскрыть себя, было крайне сложно.
– Идите за мной! – повелела Буженинова.
Через кусты, между деревьями, компания приближалась к забору.
– Стоять! Я стреляю! – послышался крик в стороне.
Сердце сжалось у Анны, но вперед, по направлению откуда послышался голос, вышел Антон. Женщина прижалась к мужу.
Щелкнул взводимый на пистолете курок…
Глава 2
Король умер! Да здравствует король!
Петербург
22 сентября 1735 года 22.25
– Ты в кого стрелять-то собрался, мужинек? – усмехнулась Авдотья.
Она узнала бывшего шута, квасника, того, потерял свою честь, князь Голицын Михаил Алексеевич.
– Ты тут? А я и не заметил! – усмехнулся, выходящий из кустов мужчина.
– Если бы ты так шутил при матушке нашей, так она и простила бы тебя, – сказала Авдотья, а потом обратилась к Анне Иоанновне. – Не бойтесь. Михаил Алексеевич человек добрый, он не выстрелит. И прошу простить, ваши высочества, но придётся ползти.
Авдотья показала пример. Она ловко прошмыгнула через раздвинутые прутья забора и, казалось, что уже через секунду очутилась по другую сторону.
– Вот так! – задорно сказала Буженинова и прошмыгнула обратно, на территорию парка Зимнего дворца. – И уже за углом, ближе к набережной, ждет карета. И потом безопасность.
Антон-Ульрих оглядывался, ожидая, когда его жена проделает то же самое, что и карлица. И Анна Леопольдовна, действительно, попробовала пролезть. Вот только каркас юбки…
– Снимайте же! – нетерпеливо сказала Буженинова.
– Я буду стрелять! – напомнил о себе Голицын.
– Михаил Алексеевич, вы бы отдали пистоль, поранитесь, – сказала Авдотья и сделал шаг по направлению к своему суженному.
– Стой, девка! – зарычал Голицын.
– Не кричи только. А то сбежится воронье. Просто уходи, Михаил Алексеевич. Ты свободен. Не хочешь брать меня замуж, так и не надо, – сказала карлица и обратилась требовательно к великой княжне. – немедленно снимайте юбки! Время… Нас могут услышать и увидеть.
Анна было собралась возмутиться, но Антон начал снимать юбку со своей жены. Он с остервенением рвал и резал, достав нож, кромсая все те конструкции, которые не позволяли Анне пролезть в заборе. И скоро молодая женщина оказалась в одних панталонах.
Лицо Антона запунцевело. Ему сложно было взять себя в руки. Он так залюбовался панталонами Анны Леопольдовны, что и вовсе забыл о какой-либо опасности.
Меж тем, не обращая внимания на страдания мужа, Анна Леопольдовна пролезла.
– Ну же! – прошипела Буженинова и даже притопнула ногой.
– А? Да-да! – сказал Антон, даже не пролезая, а с легкостью проскальзывая сквозь прутья.
– Не смейте! – закричал Голицын.
– Уймись, дурак! – выкрикнула Авдотья фразу, которая прозвучала необдуманно, как сотни раз до того, когда Буженинова разыгрывала веселые сцены со своим будущем мужем.
– Я не дурак! – выкрикнул Голицын.
Дрожащими руками он навел в сторону Анны пистолет.
– Вернись! Я не дурак!
Антон собой закрыл Анну Леопольдовну, обнял ее и повернулся спиной к бывшему шуту, который вырвался из долгого унижения.
– Бах! – прозвучал выстрел.
Авдотья… Она своим небольшим тельцем прикрыла венценосное семейство. Красивое лицо девушки, улыбалось. На груди, на светлом, бежевом, платье расплывалось кровавое пятно. Авдотья Буженинова заваливалась на забор, потом, словно бы оттолкнулась, упала головой в сторону бывшего квасника, шута.
Михаил Алексеевич мстил за все обиды. За то, что императрица разлучила его с любимой, что он унижался… за все.
– А-а-а! – закричал Антон Ульрих.
Он быстро прошмыгнул в лаз, тут же встал. Голицын пытался перезарядить пистолет, но никак не мог дрожащими руками вложить в дуло пулю.
– А-а-а! – принц вонзил нож в пухлое тело князя.
А потом еще и еще.
Послышались крики в стороне. Кто-то кричал, приближаясь к месту, огражденному кустами и деревьями.
– Антон! Бежим! – кричала Анна.
От голоса любимой принц пришел в себя. Он бы ужаснулся от того, что содеял. Но Анна… ее нужно обязательно защитить.
Взяв за руку жену, Антон быстро побежал в сторону набережной. Здесь их уже ждала карета. Анна первая взобралась на диван, Антон еще осмотрелся и последовал за женой.
Карета тронулась, затрещала, загремела. Сзади тут же пристроился десяток вооруженных и готовых сражаться, кавалеристов.
Антон Ульрих как сидел на диване, так и сполз.
– Я убил его… Я убил его своими руками… Что же будет… Я чудовище, – только сейчас, почувствовав себя в безопасности, принца стало накрывать.
Анна Леопольдовна рыдала вместе с мужем. Его боль отражалась и на женщине. А потом… Она, неожиданно для себя поцеловала Антона. Нежно, трепетно, как никого раньше, ну если только не Александра. Глаза мужа и жены встретились. Истерика Антона тут же прекратилась.
Карета мчалась, громко стучали колеса по мостовым, трясло безбожно. Но молодые люди смотрели глаза друг друга. Недоуменно, с надеждой. Антон теперь уже всем сердцем желал, чтобы этот момент не заканчивался. Ему было безразлично, что только что произошло и что стало причиной поцелуя. Он все повторил бы еще раз. Лишь бы только вот так…
Анна смотрела на мужа так же с надеждой. Но по-другому. Она хотела, чтобы смогла полюбить, или даже смириться, Антона. Она хотела счастья.
А ещё минут через двадцать Анна Леопольдовна, скромно прикрывшись одеялом, взятым в карете, заходила в дом своей подруги и своего бывшего возлюбленного. Заходила, держась за руку своего мужчины.
– Аннушка! – завидев Анну Леопольдовну, Юлиана тут же бросилась её обнимать и целовать. – Как же я за тебя беспокоилась. Ты прости меня за всё. Ты же для меня очень много, очень много значишь.
– И ты меня прости, – со слезами на глазах отвечала Анна.
– Как ты? Как ребенок? Ко мне прибыл медикус Ганс Шульц. Пусть он посмотрит тебя, – забеспокоилась Норова.
– Да… Удивительно, но я чувствую себя лучше, чем вчера, или днями ранее. Только… – глаза Анны стали печальными. – Авдотью жалко… Убили ее.
Две женщины, две подруги, обнялись и заплакали. А потом Юля взяла за руку подругу и повела ее в отдельную комнату. Нужно провериться, столько переживаний, мало ли чего.
– Муж мой… Прошу вас, будьте рядом! – уже пройдя несколько шагов, обернулась Анна и протянула вторую, свободную руку, Антону Ульриху.
* * *
Когда мы прибыли в Петербург, уже начинался рассвет. Несмотря на то, что нужно было действовать как можно быстрее, появляться Елизавете Петровне в Зимнем дворце нельзя было раньше, чем начнут по всему Петербургу распространять свежий выпуск газеты «Петербургские ведомости».
Должно быть всеобщее ликование, создаться атмосфера правильности всего происходящего. Чтобы колеблющиеся уже не сомневались и приняли правильную сторону.
