Потому что его насмешливый взгляд и снисходительная улыбка сообщают мне гораздо больше, чем слова. Развернувшись ко мне в офисном кресле, от откидывается на хлипкую спинку, широко расставив длинные ноги, и так и сверлит глазами – углями в упор.
От этого назойливого внимания мои движения скованные и даются мне с трудом – будто все время приходится преодолевать возросшую в несколько раз гравитацию.
Внутри копится раздражение. Да какое ему дело вообще, что у меня с Марком?! Копится- копится…
И через минуту я, не выдержив, с вызовом встречаю Ванин взгляд.
– Что?! – бросаю резко через плечо, ополаскивая свою чашку.
– Ты же не настолько дурочка, чтобы ему верить? – выгибает насмешливо бровь Чижов.
– Не понимаю, о чем ты вообще, – раздраженно поджимаю губы.
– Что? Все-таки настолько?! – весело смеется Ваня, – Ахах, Шуйская, не тупи!
– А тебя это вообще касается? – я только еще больше завожусь. Так, что даже руки начинают подрагивать.
Что, я до того ужасна, что парню понравиться не могу? На это Чижов намекает, да? Ну может такому придурку как он сам и не могу! Но не все же такие одноклеточные!
– Не касается, но, считай, делаю тебе услугу за курсовую. Да и просто по доброте душевной, – подмигивает.
– Какую еще услугу?
– Даю хороший совет открыть глаза, включить свои праведные мозги и держаться от Линчука подальше, – хмыкает Чижов, – Потому что это как скрестить мышь и спорткар.
– И мышь здесь конечно я, – мой голос невольно обиженно вздрагивает. Щеки щиплет болезненным румянцем.
Нет, я знаю, что не похожа на большинство своих ровесниц, что другая, и обычно это никак мне не мешает, но… Чижов так прямо и пренебрежительно это говорит! И смотрит насмешливо. Будто я в его глазах и не девушка вовсе, а так… пугало огородное.
И это очень обидно слышать от красивого, пусть и пустоголового парня.
Еще и свято уверен, что и для других я такое же ничто!
Кладу чайный пакетик в пустую чашку и гипнотизирую взглядом закипающий чайник, пытаясь унять внутреннюю нервную дрожь.
Меня задело, эмоции захлестывают, а хочется выглядеть спокойной и невозмутимой. Чайник шумит, выключается. Наливаю кипяток и, сглотнув, ровным голосом интересуюсь, не смотря на Ивана.
– Ты серьезно считаешь, что я и понравиться не могу никому?
– Почему же никому? Просто не Марку, – расслабленно отбивает Ваня, – Вот если бы тебе сейчас тот сутулый чувак с хвостом облезлого металлиста конфеты притащил, я бы даже не удивился… Как его… На кафедре крутится…
– Елисей? – догадываюсь, что он об аспиранте Бессонова.
– В точку, Елисей, – щелкает пальцами Чижов, улыбнувшись.
– Очень интересно…– присаживаюсь на диванчик у журнального столика и пододвигаю к себе печенье и конфеты, – А почему не удивился бы? – щурюсь, – Потому что думаешь, что он мне подходит? Подходит, потому что страшный?!
– Ахах, не-е-ет! – веселится Чижов, раскачиваясь на стуле, в то время как у меня внутри кипит уже все.
Была б моя воля – вцепилась бы уже в глаза его горящие наглые, а потом еще и все кудри бы повыдирала! Смирение смирением, а у нас в деревне и за меньшее палками по хребту получали. И уж только потом отмаливали грех с чистой совестью.
А Иван тем временем развивает свою мысль.
– Нет, дело не в "страшная" а…потому что… бл… – и тут он впервые за этот разговор мнется, стараясь подобрать мне определение. Черные сверкающие глаза впиваются в мое лицо гарпунами словно сканируют, – Ну что ты сама не знаешь, Лиз, что фриковатая?!
Что? У меня от шока и обиды отвисает челюсть. Ну спасибо, уж подобрал слово так подобрал!
– Это не плохо, нет, – а Чижов только еще хуже делает, продолжая нести все эти оскорбительные помои, – Просто Линчук и ты.... Он не может тобой заинтересоваться. Это какая-то херня. Может, я не гений социологии, но в реальном социуме понимаю уж точно побольше тебя, Лизка. Он же показушник, помешанный на статусе и деньгах. Для него все, у кого предки не долларовые миллионеры хотя бы, вообще второй сорт. Он со мной то общается только из-за того, что мы играем в одной команде, и я как игрок покруче, чем он. А так бы… Я для него тоже потенциально его дворецкий. А такие как ты и вообще…даже сортировке не подлежат. Ты ведь не просто монашка. Ты – бедная, не статусная монашка из какой-то глухой деревни. Короче на грани фрика или городской сумасшедшей. Все бы над ним ржали, а Линчук бы никогда такого не допустил – он себя слишком любит. Не удивлюсь, если надрачивает на себя в зеркало по утрам… Кхм…Прости… – сбивается Чижов, видя, как я мгновенно ярко вспыхиваю от его последнего замечания. Слегка нахмурившись, продолжает, – Вот он сейчас сделал вид, что типа за помощь в учебе конфеты принес, как только меня спалил. Если бы ты ему реально нравилась, он бы это не скрывал, ведь так?
– Так он может и скрывает, потому что будут издеваться над ним, – не выдерживаю я, прерывая Ванькин монолог. В горле ком уже размером с кулак стоит, говорить выходит сдавленно, с надрывом, – Такие как ты в первую очередь! Что, скажешь, не стал бы его доставать, узнав про меня? Высмеивать?! Ты же это любишь!
– Да, стал бы. Стал бы! А почему нет? – запальчиво повышает голос Ваня, подаваясь в мою сторону, – Но, если бы я оказался на его месте, я бы просто набил любому "шутнику" морду, чтобы в следующий раз хорошенько подумал, что молоть, а по большому счету мне бы было вообще плевать, кто там что говорит.
– Не все такие как ты. Не всем плевать, – обхватываю горло дрожащей рукой, не зная, как от спазма избавиться. Нос щиплет подступающими слезами.
– Да, не все. Вот Линчуку не плевать, и именно поэтому ты ему точно не можешь нравиться! Я хз, чего он к тебе прицепился, но… Хотя… Не хочешь – не слушай меня, – отмахивается, – Мне на самом деле по фигу, твоя жизнь. Но когда ты в итоге влипнешь из-за Линя в какую-нибудь дерьмовую историю, я с удовольствием первым скажу "я же говорил", – пожимает плечами Ваня и, крутанувшись на стуле, отворачивается к компу, показывая, что разговор окончен.
Смотрю на его широкую спину, коротко стриженный затылок, копну тугих черных кудрей на макушке, и картинка плывет перед глазами. Вдохнуть не могу, потому что понимаю, что тихо не выйдет – всхлипну. На губах солоно. Через несколько секунд все-таки делаю судорожный вдох, и выходит шумно, как я и боялась.
Чижов моментально поворачивает голову.
– Эй, ты чего? Ты там плачешь что ли? – испуганно. Вскакивает со стула и в один шаг оказывается рядом. Плюхается рядом на диван и обнимает меня левой рукой за плечи, впечатывая в свой бок. Ручища у него горячая и тяжелая, как раскаленным ломом придавил, – Блин, Шуйская, не надо. Зачем ты меня слушаешь вообще?! Я же придурок, не знаешь что ли?! У кого хочешь спроси! – тараторит хрипло и виновато.
И мне только хуже от его неуклюжего утешения. Слезы катятся – не успеваю смахивать, каждый вдох и выдох – надрывный всхлип. Встать бы и убежать, а сил почему-то нет оттолкнуть. Тело будто не мое, ватное.
– Ну все…Лиза… Не надо.... – бормочет Чижов. Шарит глазами по лаборантской, словно ища помощи, натыкается взглядом на несчастные конфеты Линчука, – Слушай, а не поскупился, вроде ручной работы. Можно?
– Б-бери, – шмыгаю носом.
Хватает одну и отправляет в рот, озорно поглядывая на меня.
– И вообще, Елизавета, давай лучше чай пить. И налопаемся этих чертовых конфет. Какую тут кружку взять можно?
Показываю ему. Отвлекаюсь.
А через пару минут и вовсе успокаиваюсь, потому что Чижов, не замолкая, очень весело рассказывает про то, как вчера Богдану Фоменко чуть дважды не сломали нос мячом на тренировке. А конфеты оказались действительно вкусные.
Вот только привкус от них на языке горький. И еще остро хочется доказать, что Чижов не прав.
8. Ваня
В раздевалке шумно, тесно, пахнет носками и резким мужским потом, усиленным разнообразными дезиками, а ведь мы только переодеваемся на тренировку. После нее же здесь будет стоять такой смрад, что без противогаза и не зайти.
Да, у меня пунктик на всякие неудобоваримые ароматы. С детства тошнота подкатывает от любых сладких духов или чьих-то давно немытых подмышек, что, конечно является не самым удачным качеством для парня, половину своей жизни проводящего в спортзале или на тренях, но уж как есть. Каждый раз перебарываю себя.
Привычно занимаю самую дальнюю лавку и расчехляю свою спортивную сумку, чтобы достать форму.
– Чиж, здоров! … Здоров!…Здорова!…– хлопки по спине и плечам выстреливают пулеметной очередью.
Рядом со мной кидает свою сумку Эмиль, мой друг.
– Здоров, – тянет руку.
Пожимаю. Разорвав рукопожатие, Караев тоже начинает шустро переодеваться.
– Тебя после трени домой подкинуть? – спрашивает Эмиль, стаскивая джинсы.
Это его самый частый задаваемый мне вопрос.
Квартира, доставшаяся мне от лучшей подруги бабушки, так как своих родственников у Клавдии Михайловны не было, а я последние пять лет ее жизни по просьбе бабули таскал ей продукты по звонку, запускал стиралку, помогал платить коммуналку и даже иногда мыл полы, находится в одном районе с домом Эмиля.
Так что, когда моя тачка накрывается медным тазом, а в последнее время это почти каждый месяц, Караев – мое бесплатное такси после тренировок.
– Да не, спасибо, бро, я на колесах сегодня, вчера вечером из сервиса забрал, – качаю головой, надевая майку.
– А-а-а, – тянет Эмиль, – Хорошо, а то у меня планы на вечер, в пробку бы встали – огреб от Малька, – говорит про свою теперь уже невесту.
– Что за планы?
Караев ловит мой взгляд и страдальчески вздыхает, прежде чем податься поближе, чтобы тихо пробурчать.
– Малина тащит меня на балет, – скорбно поджимает губы, поглядывая на остальных пацанов, чтобы не услышали, – На "Золотого петушка"…!
Ржу. Бедолага! Караев зло толкает в меня в бок, чтобы перестал. На нас с интересом поглядывают.
– Ема, сочувствую, чувак. Хотя-я-я… – возвращаю ему тычок под ребра,– Даже спросит боюсь, что ты за это у нее потребовал.
И Эмиль тут же расплывается в похабной улыбке, играя бровями.
– И не спрашивай, все равно не скажу.
– Извращуга, – угораю.
– Отвянь, – посылает, продолжая хитро улыбаться.
– Здорово, пацаны, – подходит к нам Гордей Шолохов. Жмем по очереди его протянутую руку.
Шолох бросает вещи на соседнюю лавку и тоже начинает торопливо переодеваться. Двери раздевалки постоянно громко хлопают, выпуская парней, уже облачившихся в форму, в зал. Слышно, как там надрывается вечно всем недовольный Боря, наш тренер, и от его зычного голоса из последних сил на стенах держится штукатурка.
Очень быстро в раздевалке становится все свободней и уже есть чем дышать. Переодевшись полностью, сижу – жду Эмиля с Гордеем. И взгляд сам собой то и дело притягивается как магнитом к группе парней в другом углу длинного, узкого как кишка помещения раздевалки. Вернее к одному из них – Марку Линчуку.
Заметив, что смотрю на него, Линь криво улыбается, кивает и сразу отворачивается, продолжая что-то говорить остальным. Слов я разобрать не могу с такого расстояния, но отлично слышу взрывы их грубого смеха и вижу масленые ухмылки на лицах.
Может я конечно фантазирую, но по мне с такими поплывшими рожами только баб обсуждать можно. А жесты, которые они иногда показывают друг другу, и вовсе сомнений не оставляют. И по большому счету что в этом такого? Будто я сам так не делаю. Да и вообще не мое дело, но…
Вдруг…
Цепляет. До того сильно, что уже не могу отпустить.
Потому что перед глазами так и стоит заплаканный, чистый, наивный до неприличия взгляд Шуйской. И тонко звенящая нота протеста в нем, сообщающая, что Лиза ко мне не прислушалась.
Не захотела слушать. Наверно от обиды и из-за упрямства.
А ведь я правда как лучше хотел! Дурочка…!
Ну куда этой блаженной такой как Линчук?! Это даже не смешно.
И жалко ее, монашку. И вообще я давно такого жгучего чувства вины не испытывал как сегодня, когда ее случайно до слез довел.
А то, что не послала, не стала дуться, а простила почти сразу, так это даже наоборот хуже – я теперь будто только еще больше перед ней виноват.
Получилось, что Лизка нежная и милосердная, а я вот такой вот грубый козел.
Не заслужил я ее улыбок сквозь слезы. Они давят грузом теперь. И черт его знает, каким именно грузом. То ли стыда, то ли ответственности.
Не люблю такое чувствовать. У меня ни перед кем долгов нет – ни материальных, ни по совести. Я отплачу.
– Фьить! – поддаюсь порыву и свищу, смотря в упор на Линчука. И, когда он поворачивается, киваю в сторону душевых, – Слышь, Марк, давай отойдем?
Эмиль с Гордеем удивленно вскидывают брови. Дружки Линчука тоже озадаченно пялятся на меня.
Мы не то, чтобы совсем не общаемся, нет. Но обычно строго по делу, а так у них своя тусовка, у нас – своя.
Марк, потирая шею сзади и пряча напряжение в светлых глазах, без лишних вопросов топает к душевым. Встаю с лавки и иду за ним. Заходим в предбанник, облицованный квадратным кафелем.
– Чего надо, Чиж? – Марк складывает руки на груди, левая нога нервно выбивает дробь по полу, – Треня сейчас начнется, Боря будет орать…
– Да я быстро, не ссы,– хмыкаю и ставлю руку на кафельную плитку повыше его плеча. Линь косится на ладонь у самого своего носа и переводит на мое лицо настороженный взгляд. Смотрю ему нагло в глаза, улыбаясь. Посыл, думаю, уловил, что сокращать дистанцию с ним и применять физическое воздействие, я, если что, не боюсь, – Слушай, Марк. Ты бы отстал от Шуйской по-братски, а? – предлагаю вкрадчиво.
Скрещиваем взгляды. Его рот пренебрежительно кривится, улетая уголками вниз.
– А то что?
– Ничего. Не надо ее трогать просто.
– Ну вот если "ничего", то и не лезь, – несильно толкает меня в грудь и стремительно делает шаг в сторону. Зассал значит все-таки, – Или запал на монашку нашу? – брезгливо.
– Не неси бред, – от такого предположения я невольно смеюсь, – Всего лишь не верю, что ты запал, – выделяю "ты" голосом.
– А это уже, Чижов, как мы выяснили, не твое дело, – бычит Марк, что не выглядит очень грозно, так как при этом он одновременно пятится к выходу.
Ну конечно, со своими дружками или папиной охраной он обычно посмелее.
– Зачем она тебе? Поспорил что ли? – я делаю шаг к Линчуку, снова сокращая расстояние.
– Бл…вот прие… Нет! Просто не лезь. Я же твоих девок не трогаю, не отговариваю с тобой спать, – растирает лоб раздраженно.
– Шуйская не девка, она улетевшая дурочка, которая, если что, и топиться может с горя пойти. Поэтому, Линь, прекращай! Или я всем скажу, что ты к ней таскаешься, – решаю надавить.
