И Эмиль тут же расплывается в похабной улыбке, играя бровями.
– И не спрашивай, все равно не скажу.
– Извращуга, – угораю.
– Отвянь, – посылает, продолжая хитро улыбаться.
– Здорово, пацаны, – подходит к нам Гордей Шолохов. Жмем по очереди его протянутую руку.
Шолох бросает вещи на соседнюю лавку и тоже начинает торопливо переодеваться. Двери раздевалки постоянно громко хлопают, выпуская парней, уже облачившихся в форму, в зал. Слышно, как там надрывается вечно всем недовольный Боря, наш тренер, и от его зычного голоса из последних сил на стенах держится штукатурка.
Очень быстро в раздевалке становится все свободней и уже есть чем дышать. Переодевшись полностью, сижу – жду Эмиля с Гордеем. И взгляд сам собой то и дело притягивается как магнитом к группе парней в другом углу длинного, узкого как кишка помещения раздевалки. Вернее к одному из них – Марку Линчуку.
Заметив, что смотрю на него, Линь криво улыбается, кивает и сразу отворачивается, продолжая что-то говорить остальным. Слов я разобрать не могу с такого расстояния, но отлично слышу взрывы их грубого смеха и вижу масленые ухмылки на лицах.
Может я конечно фантазирую, но по мне с такими поплывшими рожами только баб обсуждать можно. А жесты, которые они иногда показывают друг другу, и вовсе сомнений не оставляют. И по большому счету что в этом такого? Будто я сам так не делаю. Да и вообще не мое дело, но…
Вдруг…
Цепляет. До того сильно, что уже не могу отпустить.
Потому что перед глазами так и стоит заплаканный, чистый, наивный до неприличия взгляд Шуйской. И тонко звенящая нота протеста в нем, сообщающая, что Лиза ко мне не прислушалась.
Не захотела слушать. Наверно от обиды и из-за упрямства.
А ведь я правда как лучше хотел! Дурочка…!
Ну куда этой блаженной такой как Линчук?! Это даже не смешно.
И жалко ее, монашку. И вообще я давно такого жгучего чувства вины не испытывал как сегодня, когда ее случайно до слез довел.
А то, что не послала, не стала дуться, а простила почти сразу, так это даже наоборот хуже – я теперь будто только еще больше перед ней виноват.
Получилось, что Лизка нежная и милосердная, а я вот такой вот грубый козел.
Не заслужил я ее улыбок сквозь слезы. Они давят грузом теперь. И черт его знает, каким именно грузом. То ли стыда, то ли ответственности.
Не люблю такое чувствовать. У меня ни перед кем долгов нет – ни материальных, ни по совести. Я отплачу.
– Фьить! – поддаюсь порыву и свищу, смотря в упор на Линчука. И, когда он поворачивается, киваю в сторону душевых, – Слышь, Марк, давай отойдем?
Эмиль с Гордеем удивленно вскидывают брови. Дружки Линчука тоже озадаченно пялятся на меня.
Мы не то, чтобы совсем не общаемся, нет. Но обычно строго по делу, а так у них своя тусовка, у нас – своя.
Марк, потирая шею сзади и пряча напряжение в светлых глазах, без лишних вопросов топает к душевым. Встаю с лавки и иду за ним. Заходим в предбанник, облицованный квадратным кафелем.
– Чего надо, Чиж? – Марк складывает руки на груди, левая нога нервно выбивает дробь по полу, – Треня сейчас начнется, Боря будет орать…
– Да я быстро, не ссы,– хмыкаю и ставлю руку на кафельную плитку повыше его плеча. Линь косится на ладонь у самого своего носа и переводит на мое лицо настороженный взгляд. Смотрю ему нагло в глаза, улыбаясь. Посыл, думаю, уловил, что сокращать дистанцию с ним и применять физическое воздействие, я, если что, не боюсь, – Слушай, Марк. Ты бы отстал от Шуйской по-братски, а? – предлагаю вкрадчиво.
Скрещиваем взгляды. Его рот пренебрежительно кривится, улетая уголками вниз.
– А то что?
– Ничего. Не надо ее трогать просто.
– Ну вот если "ничего", то и не лезь, – несильно толкает меня в грудь и стремительно делает шаг в сторону. Зассал значит все-таки, – Или запал на монашку нашу? – брезгливо.
– Не неси бред, – от такого предположения я невольно смеюсь, – Всего лишь не верю, что ты запал, – выделяю "ты" голосом.
– А это уже, Чижов, как мы выяснили, не твое дело, – бычит Марк, что не выглядит очень грозно, так как при этом он одновременно пятится к выходу.
Ну конечно, со своими дружками или папиной охраной он обычно посмелее.
– Зачем она тебе? Поспорил что ли? – я делаю шаг к Линчуку, снова сокращая расстояние.
– Бл…вот прие… Нет! Просто не лезь. Я же твоих девок не трогаю, не отговариваю с тобой спать, – растирает лоб раздраженно.
– Шуйская не девка, она улетевшая дурочка, которая, если что, и топиться может с горя пойти. Поэтому, Линь, прекращай! Или я всем скажу, что ты к ней таскаешься, – решаю надавить.
Взгляд Марка мгновенно застывает, лицо слегка сереет, губы приоткрываются, а затем он вдруг расплывается в агрессивной улыбке.
– Да и пофигу, Чиж, говори! Мне так даже лучше будет. Быстрее…
– Быстрее? Ты о чем? – щурюсь.
– Так, голубки, хорош миловаться! Марш в зал! Развели тут обжималки по туалетам! – внезапно орет тренер, распахивая настежь дверь предбанника.
Мы с Марком переглядываемся, моментально замолкая. Трусцой бежим на выход – с Борисовым лучше не шутить. Тот хлопает в ладоши, поторапливая, пока конвоирует нас к остальным.
Первые минуты тренировки даются мне тяжело, так как сложно переключиться – разговор с Марком никак не идет из головы. И я, честно сказать, слегка запутался, зря я за блаженную Шуйскую переживаю или нет.
9. Лиза
– Так, это четыреста, – кладу только что слепленный пельмень на разделочную доску, посыпанную мукой, и смахиваю со лба выпавший из не тугой косы локон тыльной стороной ладони, так как просто сдуть не получается, а добавлять белого на итак уже запыленное лицо не хочется.
– Ага, убираю, – Тонька подхватывает пельмени и уносит на балкон замерзать, – Как думаешь, сколько еще будет? – кричит оттуда.
Кошусь на фарш в тазике.
– Штук двести! – отзываюсь.
– К двенадцати то управимся?
– Должны, – пожимаю плечами, принимаясь лепить дальше.
Сегодня бабе Доме из прихода батюшка передал четыре килограмма оленины, и мы с Тонькой голову сломали что с ней делать. В итоге половину закрутили в тушенку, а из оставшегося мяса решили пельменей налепить. Пришлось еще бегать свинину докупать, так как сама по себе оленина и для пельменей, и для вставной челюсти бабы Домы жесткая.
И вот уже одиннадцатый час, Домна Маркеловна давно спит, а мы все лепим, белые от муки. Но и я, и Тонька привычные. У нас в общине это целый ритуал был – лепка пельменей на зиму.
Как первые морозы устоятся, чтобы на улице можно было мешки с пельменями хранить, так мужики шли на охоту за кабаном или сохатым, а во дворах рубили свиней.
Мы же, девчонками, с женщинами постарше потом ночь напролет лепили. Всей деревней в большой трапезной при церкви. Песни пели, чай пили, смеялись много. И засиживались, бывало, до рассвета.
Устаешь конечно, пальцы потом целый день дрожат – не слушаются, спина затекает, глаза слипаются от недосыпа. Зато один раз вот так потрудишься и после легко – нужны тебе пельмени, пошел – взял из мешка сколько надо и горя не знаешь до самого великого поста.
Так что что нам с Тоней какие-то шестьсот пельменей? Так, детство вспомнить да поболтать.
– Что-то не видно было твоего мажорчика сегодня, – хитро поглядывает на меня Тонька, ловко раскатывая тесто в тонкий блин, – Неужели сдался? Ох, Лизка, дурында ты! – добавляет возмущенным шепотом.
Кидаю на нее предупреждающий взгляд, поджимая губы. Тоня знает прекрасно, что не люблю я, когда она начинает меня к Марку буквально силком толкать, но все равно делает это каждый божий день, подтачивая и без того мою слабеющую решимость ему сопротивляться.
– Вот перестанет за тобой хвостом ходить, сама будешь виновата! – ворчит Тоня себе под нос, – Я бы на твоем месте уже давно…! – не договаривает, но так выразительно дергает бровями, что я краснею.
– Да несерьезно он, Тонь! – запальчиво отвечаю ей шепотом. Хоть Домна Маркеловна и спит, а все равно вдруг как раз в туалет встанет и нас услышит.
– Да с чего ты взяла? Сколько времени уже порог обивает! – спорит Тонька.
– С того! Знаешь, что было сегодня? – подаюсь к ней поближе, – Пришел утром на кафедру с конфетами и розой…
– Ну, вот видишь! – довольно перебивает Тоня.
– Да, и как приятеля своего в лаборантской увидал, так сразу сделал вид, что просто так принес, за услугу. А потом еще шепнул, что попозже зайдет, и так и не зашел, – добавляю, не в силах скрыть прорезающуюся обиду в голосе, – Видно, узнал, что Чижов в лаборантской со мной теперь целыми днями торчать будет, и струсил. Вот тебе и ухажёр. А ты… Серьезно…!
– Какой еще Чижов? – обращает внимание Тоня совсем не на то!
Даже досада берет. Я ей про вероломство Линчука, а она новую мужскую фамилию услышала и сразу глаза плотоядно вспыхнули. Вертихвостка!
Уж сколько я ее прикрываю с ее свиданиями да поздними возвращениями. В общине бы узнали, какую она жизнь тут ведет, обратно бы вернули вмиг! Но у Тони мечта – в Москве замуж выйти, и не за приходского, а за обычного, светского. Вот и передружила уже с половиной парней из ее ветеринарной академии. Благо, они там воспитанные ребята, приличные. Пока, насколько знаю, ничего плохого не произошло.
Но и подставляться мне, плетя каждый раз с три короба Домне Маркеловне, где Тонька ходит до ночи, порядком надоело.
– Да есть там один… раздолбай, – нехотя отвечаю про Чижова, вылепливая очередной пельмень, – Курсовую завалил, его Пал Палыч и припряг помогать мне на кафедре…
– Оу, прямо тебе в услужение? – играет Тонька бровями, и я невольно смеюсь.
– Ага, крепостного выдали.
– Ахах! И как крепостной? Красивый? – Тонька от любопытства порозовела вся.
Мнусь с секунду, в памяти Ванькин угольный взгляд всплывает, тугие кудри, блестящие иссиня черным, крепкая шея, вены на руках. Ерзаю на стуле от того, что внизу живота странно тепло зудит.
– Красивый, – скорбно вздыхаю вслух. Как бес, добавляю про себя.
– Что ж так грустно? – фыркает Тонька.
– Шуму много от него, и дурной, – поджимаю губы, – Знаешь, такой… Легковесный, несерьезный…
– Понятно… Не, нам таких не надо. Хоть не обижает? – участливо спрашивает Тоня.
В мыслях мелькает образ, как плакала на его плече сегодня. И опять жарко и дико неловко. Очень странная смесь чувств, все дрожит от нее внутри.
– Нет, – коротко бросаю вслух и перевожу тему.
С пельменями заканчиваем в половине двенадцатого. Быстренько прибираем на кухне, по очереди идем в душ и, помолившись, ложимся спать.
Спим мы с Тоней в зале. Раньше на старом диване ютились, а потом баба Дома разрешила выкинуть его и две софы ортопедические купить. Тонина стоит напротив старенького телевизора, а моя – ближе к окну.
Сестра вырубается практически сразу, а я все ворочаюсь, не в силах уснуть. Прошедший день так и крутится перед глазами, не отпускает. И все больше про то, как с Ванькой чай пила, нервно и громко смеясь его дурацким грубоватым шуткам и незаметно вытирая ладонями мокрые щеки.
Нагота какая-то была в этом для меня, будто случайно подпустила туда, куда мало кого пускаю. Или он сам влез как медведь в избу, не спрашивая. Наглый.
Телефон на подоконнике вспыхивает включившимся экраном. Протягиваю руку, чтобы посмотреть что там.
И через секунду сердце срывается на частый пульсирующий бег. От Марка сообщение. Переворачиваюсь на живот, повыше натянув одеяло, чтобы сильно не светить на всю комнату. Читаю.
Привет, царевна. Не удалось зайти еще раз, прости! Но ты же не обижаешься? Придешь на игру завтра?
Кусаю губы, раздумывая что ответить. Пульс уже во всем теле тарахтит.
На что мне обижаться? Что ты при Чижове сделал вид, что просто так конфеты принес? Не обижаюсь, но и на матч не пойду.
Пишет. Стирает… Пишет… А я, затаив дыхание, жду.
Я думал, это ты так хочешь, вот и сделал вид. Ведь это же ты меня все время на расстоянии держишь! Если после матча поедешь со мной на свидание, я хоть всему универу прокричу, что ты мне нравишься. Только сама то рискнешь? Кричать?
Читаю и глаза все шире становятся. На последних буквах того гляди и вовсе из орбит выпрыгнут. Что? Он серьёзно??
Не надо кричать!
Пишу свою первую эмоцию. Мне прилетают смеющиеся смайлики. А сразу следом.
Поехали со мной после матча.
Печатаю
Куда?
И сама уже понимаю, что это я так соглашаюсь. Лицо горит. Боженька, помоги, защити, дай не ошибиться! Но мне хочется поддаться, да. Я всего лишь девушка, которой хочется ласки, хочется быть красивой и нужной в чьих-то глазах. Хочется чувствовать себя особенной, а не так, как говорил Ванька сегодня…Фриковатой!
Пусть для Чижова я такая, плевать. А вот для другого нет!
И я верю, что Марк не позволит себе лишнего, столько времени он достойно себя вел!
