Аня добрая и совершенно независтливая, но сейчас слышу в голосе досаду.
– Роберт не любит его высокую кухню. Так что мы с сыном готовим и кушаем сами. А француз кормит мужа.
– Хорошо твой Михаил устроился! – вздыхает Аня.
– Хорошо… – тяну губы в улыбке. – «Только он не мой», – добавляю мысленно и, как примагниченная, снова оборачиваюсь в сторону Аристархова.
– Ого! Вот это взгляд. Он на тебя так смотрит, словно собирается съесть.
Последнюю Анину фразу слышу краем уха. Потом она вроде бы произносит что-то еще. О породе, питоне и подгибающихся коленях. Сует в руки холодный бокал.
Но я даже замечаю.
Все мое внимание приковано к зеленым глазам, смотрящего на меня мужчины. А память опять мучает… однако теперь уже не кошмаром, а кое-чем погорячее и похлеще. Той самой близостью, стоившей мне свободы и подарившей сына.
Глава 3
Пять лет назад
Тучная докторша с удовольствием сделала бы все по-своему. Она несколько раз просила сразу перейти к процедуре искусственного оплодотворения и поместить меня в ее клинику.
Зная, что свободы мне не видать, я тоже надеялась на ЭКО. Умоляя отпустить в клинику, я стояла на коленях перед Мансуровым. Но мой нынешний муж был непреклонен. Он хотел наследника империи Боровских «зачатого естественным путем».
– Ты же любишь его, – Мансуров смеется мне в лицо. – Не ври только! Я знаю, что течешь от одного вида этого мудака. Вот потрахаетесь хорошенько. Исполнишь мечту. А потом я пущу его в расход.
– Он… Герман любит другую. Он не станет со мной…
Путаясь в словах, я пытаюсь переубедить нашего тюремщика. Однако, кажется, это доставляет ему еще больше удовольствия.
– После коктейля, который подготовила ему наша чудесная Валентина Петровна, Боровский не слезет с тебя до самого утра. – Мансуров сам забирает со стола докторши наполненный шприц и подходит к избитому до бессознательного состояния Герману.
– Молю… он живой человек. Вы не можете с ним так.
Несмотря на весь ужас, я в состоянии волноваться лишь о Германе. Наивная девятнадцатилетняя девчонка, я пока и представить не могу, на что способен пусть и избитый, но все еще сильный мужчина.
– Не хочу, чтобы потом какая-нибудь шестерка совала мне в руки бумажки из клиники или утверждала, что мой сын не настоящий наследник, а донорский материал.
– Об этом никто не узнает. Не будет никаких бумаг, – я с ужасом кошусь на врачиху.
К счастью, та понимает и тут же начинает кивать.
– Нельзя никому доверять! Правда, как дерьмо. Она всегда всплывает.
Мансуров даже не смотрит на меня, делая Герману укол в плечо.
– Прошу. Ведь это ненадежно. А вдруг я не смогу сразу… – слово «забеременеть» застревает где-то в районе ключицы.
– Залетишь, как миленькая. Он тебя сейчас так выдерет, что никогда не забудешь свой первый раз.
Ублюдок шлепает Германа по щекам. Ловит его взгляд. И поворачивается ко мне.
– Нет… – Мне страшно за нас.
– Да, детка! Может потом, будешь сговорчивее, если я решу прийти в твою спальню и воспользоваться своей будущей женой по назначению.
***
О том, что означают его намеки, я узнаю через несколько минут.
Уходя из этой жуткой бетонной комнаты, Мансуров снимает с Германа наручники, освобождает от веревок его ноги и швыряет на пол зеленое стеганое одеяло.
Не представляя, зачем оно, я тут же бросаюсь укрывать одеялом Германа. Но жуткий коктейль врачихи уже начинает свое действие.
– Спрячься от меня! – шепчет он разбитыми в кровь губами.
– Это подвал. Здесь нет окон. Только дверь. Одна. – Я бережно стираю грязь с красивого мужского лица и, не удержавшись, целую в колючую щеку.
– Значит, беги за дверь! – стискивая челюсти, хрипит Герман.
– Она… заперта.
Стараясь не смотреть, как напрягаются мышцы на сильном теле, я поправляю одеяло и тянусь за пластиковой бутылкой с водой.
– Проклятие. Вот урод. – Знакомого мне холодного и сдержанного Боровского как подменили. – Да что б его…
За спиной раздается целая тирада из матерных слов.
Я никогда не слышала, чтобы Герман ругался, однако сейчас он матерится как последний сапожник. С бешеной яростью и каким-то непонятным отчаянием.
– Попей. – Я ставлю бутылку рядом с ногами. – Вода чистая. Мансуров открывал ее при мне.
– Вода мне сейчас не поможет. – Герман ударяет кулаками о пол.
Как заколдованная я пялюсь на кровавые отпечатки от его костяшек. Нервно вздрагиваю.
– А я?.. Я могу помочь?
Наверное, и правда нужно бежать. Биться о дверь. Требовать выпустить. Умолять об ЭКО или выполнить любой другой приказ, какой только потребует Мансуров.
Будь на моем месте другая, она, наверное, так бы и поступила.
А я…
– Тебе плохо? – Подсаживаюсь ближе.
– Мне… – Герман набирает полную грудь воздуха и поднимает голову. – Девочка, я не хочу… – Тяжело сглатывает. – Не хочу делать тебе больно.
– Если тебе станет легче…
Я сама дрожащими руками расстегиваю свою блузку. Сама, поднявшись с пола, снимаю удобные поношенные джинсы.
– Лучше бы ты сбежала. – Трясет головой Герман. – Лучше бы вообще никогда не попадалась на моем пути.
Он косится на хлипкую койку в углу комнаты и, чертыхнувшись, бросает на пол одеяло.
В тусклом свете лампы я успеваю рассмотреть на зеленом полотне маленькие желтые цветочки и каких-то птичек. На миг представляю, что это залитая солнцем поляна, а вокруг не серый бетон, а голубое небо.
А потом Герман притягивает меня к себе.
Всего на секунду прикасается губами к губам. Опаляет дыханием. И, дрожа всем телом, сразу же тянет вниз мои простенькие хлопковые трусы.
– Постараюсь осторожно. Если смогу, – хрипит он, укладывая меня на нашу «поляну».
Уже в следующее мгновение я чувствую, как к моим нежным складкам прикасается что-то горячее и большое.
– Я потерплю. – Надеясь на еще один поцелуй, я тянусь к его губам. И в этот же миг Герман двигает бедрами вперед.
Врывается в меня горячим тараном. Насаживает на свой член, так быстро, что я задыхаюсь от боли.
– А… – коротко вскрикнув, до крови закусываю губу.
К этому невозможно подготовиться.
Это совсем не то, что я представляла в своих наивных девичьих мечтах.
Не спасают ни желание, ни влага.
– Черт, какая же ты тугая.
Герман заставляет меня раздвинуть ноги еще шире. Подхватывает под ягодицы и снова резким толчком натягивает, как перчатку, на каменный член.
– Пожалуйста, не так… – Надеясь выбраться из-под тяжелого мужского тела, я бью ладонями в твердую грудь. – Это слишком…
Пытаюсь свести ноги.
Но Германа уже себя не контролирует.
– Тесная. Потрясающая, – шепчет он, вбиваясь в меня все глубже и глубже. – Прости. Прости. Прости… – хрипит, растягивая широкой головкой мою плоть, и обжигая голодными поцелуями шею, ключицы и грудь.
Глава 4
Как только сажусь в машину, призраки прошлого отступают. Я больше в не сером подвале. Рядом нет ни Германа, ни странного Аристархова. Полная безопасность, если не считать Петра – моего пожилого водителя, телохранителя и еще одной «няньки» по совместительству.
– Давай в детский сад, а потом домой, – прошу Петра.
– Вы что-то рано в этот раз.
В отличие от Вадима и ему подобных Петр не большой фанат моего мужа. Подозреваю, если бы не хорошая зарплата, он ни за что не стал бы работать на Мансурова. Так что и его слова – скорее беспокойство, чем попытка упрекнуть.
– Устала. Терпеть не могу эти шоу. На наряды и шампанское денег уходит больше, чем в итоге поступает на счет детского дома.
– Без нарядов это жлобье не дало бы ни рубля, – хмыкает Петр, выруливая с парковки. – А так и волки довольны, и овцам хоть что-то перепадет.
– Это правда. – Вспоминаю малышей из младшей группы.
Без денег Мансурова и его дружков нам пришлось бы отказаться от трех операций. Для детей это означало бы инвалидность. Но после сегодняшнего вечера и щедрых пожертвований у каждого появится шанс.
– Что-то Вадим отстает, – недовольно ворчит, косясь в зеркало заднего вида, Петр. – Потом опять будет обвинять меня, что якобы мы ушли в отрыв.
– Он уже жаловался? – отвлекаюсь от своих мыслей.
– К нему племянник из Липецка приехал. Работу ищет.
Кажется, я понимаю, на что он намекает.
– Миша ни за что не разрешит, чтобы меня возил кто-то из молодых парней.
– У него такая рожа, что может и разрешить, – невесело тянет Петр. – Мне даже перекреститься захотелось, когда его увидел.
– Проклятие. – Закрываю глаза. – Как же мне все это надоело, – произношу так тихо, чтобы даже водителю не было слышно.
– Ну, может, я и зря вас стращаю. Вряд ли Михаил Петрович решится пугать сына. Захочет меня сменить, посадит за баранку того же Вадима. А племянника оставит в наружке. Будет со стороны приглядывать и хвостом кататься, как сейчас его дядька.
– Я попрошу Мишу, чтобы ничего не менял.
Обещание дается мне с огромным трудом. Мансуров не любит бесплатные просьбы. Когда я о чем-то прошу, то сразу же должна заплатить.
Мелочи вроде задержки в детском доме или внеплановой прогулки с сыном обычно стоят не дороже оральных ласк. Что-то серьезнее приходится отрабатывать в кровати. А помощь для кого-то со стороны… по самой высокой ставке.
От этой мысли из груди вырывается тихий горький стон.
– Не надо, Катерина Васильевна. Вадик вас не обидит. А я найду что-нибудь. Отставных военных любят и в охране, и в гараже. Без работы не останусь.
– Я все же поговорю.
За последние два года Миша как с цепи сорвался. Сменил всех, кто мне хоть немного нравился. Его стараниями наша охрана и прислуга напоминает цирк уродцев, а повар – придворного отравителя.
Это совсем не та обстановка, в какой нужно растить ребенка. К сожалению, ни мне, ни Роберту не приходится выбирать.
– Ну вот, приехали, – объявляет Петр, стоит нам свернуть на парковку детского сада.
Задумавшись, я пропустила почти всю дорогу. Зато сейчас оживаю.
Сбросив ненавистные туфли, надеваю удобные балетки. Накидываю на платье удобный жакет и выбегаю на улицу.
***
Елизавета Игоревна, воспитатель средней группы встречает меня с широкой улыбкой. Учитывая астрономическую стоимость сада, так, наверное, и нужно. Но мне все же кажется, что она искренна.
