– Уставшая, – перебила я. – Конец года, отчёты. Знаешь, как это бывает.
Она знала. Она выросла с матерью, которая вечно сводила дебет с кредитом и засыпала над таблицами. Объяснение было принято без дополнительных вопросов.
Объявили посадку на их рейс. Последние объятия, поцелуи, «веди себя хорошо», «слушайся бабушку», «я тебя люблю, мама, ты самая лучшая». Катя и Димка скрылись за стеклянными дверями, несколько раз обернувшись помахать, и мы с Соней остались одни посреди галдящего терминала.
Она, я и хомяк по имени Пушок. Отличная компания для конца света.
– Баба Вея, – сказала Соня, дёргая меня за руку, – а поехали домой? Пушок устал. И я тоже. И хочу какао.
Домой. В квартиру, где ещё утром пахло нашей общей жизнью. Где в шкафу висят рубашки Олега, на тумбочке лежит его недочитанный бизнес-роман, а в ванной стоит его дорогая, электрическая бритва, которую я подарила ему на день рождения. Интересно, он её забрал? Или решил, что на Мальдивах борода будет смотреться брутальнее?
– Поедем, – сказала я. – Только сначала заскочим в магазин. Надо купить еды. И корм для Пушка.
– У Пушка есть корм! – Соня похлопала по своему рюкзаку-единорогу. – Мама положила. Целый пакет!
Маленькая победа. Хоть что-то в этом дне пошло не по сценарию катастрофы…
В машине Соня немедленно уснула, обняв переноску с хомяком. Детская суперспособность – отключаться в любом месте и в любое время, когда батарейка садится. Я вела машину по МКАДу, смотрела на красные огни впереди идущих машин и думала.
Деньги. Нужно понять, сколько у меня денег.
На светофоре я достала телефон, открыла банковское приложение. Общий счёт – ноль. Ожидаемо. Олег не соврал, хотя бы в этом. Мой личный счёт – одиннадцать тысяч четыреста двадцать три рубля.
Кредитная карта – лимит двести тысяч, но я ненавидела кредитки и пользовалась ею только в крайних случаях. Что ж, кажется, случай достаточно крайний.
Расчётный счёт кофейни – я даже открывать не стала, знала, что там пусто. Двадцать восьмое декабря, конец года: зарплаты выплачены, аренда за январь внесена, поставщики получили своё. Всё по плану, всё правильно. Я гордилась тем, что мы закрываем год без долгов.
Ладно. Одиннадцать тысяч плюс кредитка. До второго января, когда в кассу пойдёт праздничная выручка. Пять дней. Мы справимся.
Я повторяла это как мантру: мы справимся, мы справимся, мы справимся. Может, если повторить достаточное количество раз, оно станет правдой…
Супермаркет у дома сиял огнями, как новогодняя ёлка на стероидах. Я припарковалась, осторожно разбудила Соню, та заморгала, сонная и недовольная, и мы пошли внутрь. Переноску с хомяком Соня отказалась оставлять в машине категорически.
– Пушок замёрзнет! – заявила она с той железной логикой, которая свойственна только пятилетним.
– Пушок в переноске. В машине тепло. Он не замёрзнет.
– Замёрзнет! И ему будет одиноко!
Я посмотрела на хомяка. Хомяк посмотрел на меня. В его глазах-бусинках читалось вселенское безразличие к собственной судьбе. Ему было глубоко плевать, замёрзнет он или нет. Но Соне было не плевать, а у меня не было сил спорить.
– Ладно, – сдалась я. – Но держи переноску под курткой. Не хватало ещё, чтобы нас выгнали из магазина за хомяка.
Мы вошли внутрь: я, сонный ребёнок и контрабандный грызун, и двинулись по рядам. Я брала только необходимое: молоко, хлеб, яйца, пачку макарон, сосиски, масло, сыр. Мандарины – я обещала. Пачку печенья. Каждый раз, кладя что-то в корзину, я машинально считала в уме. Сто двадцать. Плюс восемьдесят. Плюс шестьдесят. Раньше я так не делала. Раньше я просто брала что нужно, и шла на кассу.
Раньше было три часа назад.
У полки с детским питанием Соня остановилась.
– Баба Вея, а можно йогурт? С динозавром?
Йогурт с динозавром стоил сто сорок рублей за маленькую баночку. Сто сорок рублей за сто граммов подкрашенного молока с сахаром и пластиковой игрушкой внутри. Маркетинговый гений, который это придумал, наверняка уже давно живёт на Мальдивах. Как некоторые.
– Можно, – сказала я. К чёрту экономию. Её мир тоже только что перевернулся: мама улетела, папа улетел, она осталась с бабушкой в чужой квартире. Пусть хоть йогурт с динозавром будет.
На кассе сонная девушка пробила наши покупки без единого слова. Две тысячи сто восемнадцать рублей. Я приложила карту. Пик. Одобрено.
Мы вышли на улицу, нагруженные пакетами. Снег всё ещё шёл – тихий, пушистый, праздничный. Соня ловила снежинки языком и хохотала. Ей было пять лет, и мир всё ещё казался ей волшебным местом. Я смотрела на неё и думала: как долго я смогу защищать её от правды? От того, что Олег не вернётся, что Новый год в этом году будет совсем не таким, как мы планировали?
Ладно. Сначала домой. Горячий ужин, ванна, мультики, спать. Проблемы завтра. Я уже почти поверила, что худшее позади. Что судьба выдала мне дневную норму несчастий и теперь оставит в покое хотя бы до утра.
Я ошибалась…
Наш жилой комплекс я увидела издалека. Вернее, увидела сначала не его, а свет, много света, красного и синего, мигающего в темноте, как новогодняя гирлянда из ада. Потом пожарные машины. Две штуки. Скорая. Полицейская машина.
У меня упало сердце.
– Баба Вея, смотри, пожарные! – Соня прилипла к окну, мгновенно проснувшись. – Настоящие!
Я свернула во двор. Подъехать к подъезду было невозможно, всё пространство занимали машины, рукава, люди в форме. Я припарковалась у соседнего дома и вышла, подхватив Соню на руки. Она прижимала к себе переноску с хомяком и смотрела на происходящее круглыми от восторга глазами. Для неё это было приключение. Для меня – финальный аккорд самого длинного дня в моей жизни.
Горела квартира на седьмом этаже. Нашего подъезда. Этаж надо мной.
Я стояла в толпе соседей, выдыхая облачка пара в морозный воздух, и смотрела, как из окон валит дым. Пожарные работали быстро и профессионально: цепляли лестницы, тянули шланги, кричали что-то друг другу. Вода хлестала в разбитое окно, превращаясь в пар.
– Вера? Вера Александровна?
Я обернулась. Зинаида Павловна, соседка с пятого этажа, закутанная в шубу поверх домашнего халата.
– Вы только приехали? Кошмар какой, да? Молодые там жили, на седьмом, ёлку поставили, а гирлянда китайская, замкнула… Хорошо, дома никого не было, а то бы… – она покачала головой. – Нас всех эвакуировали час назад. МЧС говорит, пока не потушат и не проверят, никого обратно не пустят.
Я стояла на морозе, держа на руках ребёнка и хомяка, и смотрела на свои окна. Тёмные. Целые. Но недоступные. Там, за этими окнами, была моя кровать, моя одежда. Там было всё, что осталось от моей жизни.
– А когда пустят? – спросила я, хотя уже знала ответ.
Зинаида Павловна пожала плечами.
– Кто ж знает. Может, завтра. Там же экспертиза… всё залито и проводку смотреть надо… Я вот к сестре поехала, она тут рядом живёт.
К сестре. Как удобно. У меня была подруга Ольга, мы двадцать лет дружили, но она улетела в Таиланд позавчера. Праздновать Новый год под пальмами.
Я достала телефон, позвонила ей на всякий случай. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Ожидаемо.
– Баба Вея, – сказала Соня, – мне холодно.
Минус пятнадцать. Ребёнок на руках. Хомяк. Два пакета продуктов в машине. Девять тысяч на карте. И не одного места, куда можно поехать.
Отель? Я быстро прикинула в уме. Самый дешёвый номер в самой дешёвой гостинице – три-четыре тысячи за ночь. Умножить на три ночи минимум. Это вся моя наличность. А ещё надо есть. И Новый год. И…
Нет. Никаких отелей. Переночуем в офисе, там есть диван.
– Поехали, малыш, – сказала я Соне, разворачиваясь к машине. – У нас будет приключение.
– Какое приключение?
– Мы переночуем в бабушкином офисе. Как в походе. Тебе понравится.
Она посмотрела на меня с сомнением. Пятилетние дети – отличные детекторы вранья.
– А там есть кровать?
– Там есть диван. И мы сделаем из него кровать. И будет какао. И мультики на ноутбуке.
Упоминание какао и мультиков сработало. Соня кивнула с видом человека, который соглашается на невыгодную сделку, но выбора не имеет.
Мы пошли к машине. Я несла хомяка и остатки своего достоинства. Снег скрипел под ногами. Где-то за спиной пожарные всё ещё боролись с огнём.
Отличный день. Просто отличный день. Муж бросил. Денег нет. Квартира недоступна. На руках ребёнок и грызун.
Двадцать восьмое декабря. До Нового года четыре дня. С наступающим, Вера Александровна. С наступающим.
Глава 3
Я села в машину, пристегнула Соню в детском кресле, поставила переноску с хомяком ей на колени. Руки тряслись. Не от холода – от всего. От этого бесконечного дня, который никак не хотел заканчиваться. От понимания, что я понятия не имею, что делать дальше.
Главное благополучно добраться до офиса. Там тепло. Там диван. Там можно запереть дверь и хотя бы до утра сделать вид, что всё под контролем.
Я завела двигатель и начала выруливать со стоянки. Двор был забит: пожарные машины, скорая, чьи-то автомобили, брошенные как попало эвакуированными жильцами. Я лавировала между ними, как на полосе препятствий, щурясь от мигающих красно-синих огней.
– Баба Вея, а пожарные поймали огонь? – спросила Соня.
– Поймали, малыш. Почти поймали.
– А куда они его денут?
– В специальную банку для огня, – сказала я на автомате. В голове крутилось другое: налево, потом направо, потом мимо того синего фургона, потом…
Визг. Не мой. Не Сонин. Хомячий.
Я обернулась на звук, и в ту же секунду Соня, потянувшаяся поправить переноску, выпустила её из рук. Клетка соскользнула, ударилась о спинку переднего кресла и с грохотом рухнула в пространство между сиденьями.
Пушок издал звук, который я не знала, что хомяки способны издавать. Что-то среднее между писком и воплем возмущения.
– Пушок! – заорала Соня.
Я машинально дёрнулась назад, к ней, к этому чёртову хомяку, и нога соскользнула с тормоза на газ.
Машина рванула назад. Хруст.
Звук был отчётливый, хрусткий, дорогой. Так хрустят не заборы и не мусорные баки. Так хрустят бамперы. Чужие бамперы. Бамперы машин, которые стоят больше, чем моя квартира.
Я замерла, вцепившись в руль. В зеркале заднего вида отражалось что-то чёрное, большое и явно недешёвое. Внедорожник. Разумеется, внедорожник. Не «Лада», не «Хёндай» какой-нибудь – нет, в этот день мне полагался только премиум-сегмент.
– Баба Вея, – сказала Соня с заднего сиденья, – ты сломала чужую машину.
Спасибо, Сонечка. Спасибо за эту ценную информацию. Я бы сама ни за что не догадалась.
Я выключила двигатель. Руки больше не тряслись, видимо, организм решил, что лимит стресса исчерпан и пора переходить в режим тупого оцепенения. Я вышла из машины.
Внедорожник был красивый. Чёрный, блестящий, с хромированными деталями, которые даже в свете пожарных мигалок выглядели вызывающе дорого. На его заднем бампере теперь красовалась вмятина размером с футбольный мяч и свежая царапина, обнажившая металл. Мой бампер, судя по ощущениям, пострадал не меньше, но его было не так жалко. Он не стоил как крыло от самолёта.
Дверь внедорожника открылась.
Мужчина, который вышел, был под стать машине: высокий, широкоплечий, в дорогом пальто, с лицом человека, у которого и без того был паршивый день, а тут ещё какая-то идиотка протаранила ему зад. Ему было около пятидесяти, седина на висках, тяжёлый взгляд. Он посмотрел на свой бампер. Потом на меня. Потом снова на бампер.
– Это что? – спросил он.
Голос был низкий, хриплый, усталый. Голос человека, который сегодня уже наорал на подчинённых, разругался с партнёрами и мечтал только об одном – добраться до дома. А тут сюрприз.
– Это вмятина, – сказала я. – На вашем бампере. Я её сделала.
Он посмотрел на меня так, будто я сообщила ему, что земля круглая.
– Я вижу, что вы её сделали. Я спрашиваю какого чёрта?
Хороший вопрос. Какого чёрта. Какого чёрта мой муж сегодня улетел с любовницей. Какого чёрта загорелась квартира этажом выше. Какого чёрта я вообще встала сегодня с кровати.
– Хомяк, – сказала я.
Он моргнул.
– Что?
– Хомяк упал. Соня уронила переноску. Я отвлеклась.
Мужчина посмотрел на меня как на сумасшедшую. Я его понимала. Я бы тоже на себя так посмотрела.
– У вас есть страховка? – спросил он, и в его голосе уже слышалось терпение человека, который смирился с тем, что этот день будет только хуже.
Страховка. ОСАГО. Которое Олег должен был продлить в ноябре. Олег, который теперь летел над Атлантикой с Леночкой.
Я достала телефон, открыла файлы, нашла скан полиса. Посмотрела на дату. Закрыла глаза. Открыла снова. Дата не изменилась.
Полис истёк шестнадцатого декабря.
