Мы вышли на улицу, нагруженные пакетами. Снег всё ещё шёл – тихий, пушистый, праздничный. Соня ловила снежинки языком и хохотала. Ей было пять лет, и мир всё ещё казался ей волшебным местом. Я смотрела на неё и думала: как долго я смогу защищать её от правды? От того, что Олег не вернётся, что Новый год в этом году будет совсем не таким, как мы планировали?
Ладно. Сначала домой. Горячий ужин, ванна, мультики, спать. Проблемы завтра. Я уже почти поверила, что худшее позади. Что судьба выдала мне дневную норму несчастий и теперь оставит в покое хотя бы до утра.
Я ошибалась…
Наш жилой комплекс я увидела издалека. Вернее, увидела сначала не его, а свет, много света, красного и синего, мигающего в темноте, как новогодняя гирлянда из ада. Потом пожарные машины. Две штуки. Скорая. Полицейская машина.
У меня упало сердце.
– Баба Вея, смотри, пожарные! – Соня прилипла к окну, мгновенно проснувшись. – Настоящие!
Я свернула во двор. Подъехать к подъезду было невозможно, всё пространство занимали машины, рукава, люди в форме. Я припарковалась у соседнего дома и вышла, подхватив Соню на руки. Она прижимала к себе переноску с хомяком и смотрела на происходящее круглыми от восторга глазами. Для неё это было приключение. Для меня – финальный аккорд самого длинного дня в моей жизни.
Горела квартира на седьмом этаже. Нашего подъезда. Этаж надо мной.
Я стояла в толпе соседей, выдыхая облачка пара в морозный воздух, и смотрела, как из окон валит дым. Пожарные работали быстро и профессионально: цепляли лестницы, тянули шланги, кричали что-то друг другу. Вода хлестала в разбитое окно, превращаясь в пар.
– Вера? Вера Александровна?
Я обернулась. Зинаида Павловна, соседка с пятого этажа, закутанная в шубу поверх домашнего халата.
– Вы только приехали? Кошмар какой, да? Молодые там жили, на седьмом, ёлку поставили, а гирлянда китайская, замкнула… Хорошо, дома никого не было, а то бы… – она покачала головой. – Нас всех эвакуировали час назад. МЧС говорит, пока не потушат и не проверят, никого обратно не пустят.
Я стояла на морозе, держа на руках ребёнка и хомяка, и смотрела на свои окна. Тёмные. Целые. Но недоступные. Там, за этими окнами, была моя кровать, моя одежда. Там было всё, что осталось от моей жизни.
– А когда пустят? – спросила я, хотя уже знала ответ.
Зинаида Павловна пожала плечами.
– Кто ж знает. Может, завтра. Там же экспертиза… всё залито и проводку смотреть надо… Я вот к сестре поехала, она тут рядом живёт.
К сестре. Как удобно. У меня была подруга Ольга, мы двадцать лет дружили, но она улетела в Таиланд позавчера. Праздновать Новый год под пальмами.
Я достала телефон, позвонила ей на всякий случай. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Ожидаемо.
– Баба Вея, – сказала Соня, – мне холодно.
Минус пятнадцать. Ребёнок на руках. Хомяк. Два пакета продуктов в машине. Девять тысяч на карте. И не одного места, куда можно поехать.
Отель? Я быстро прикинула в уме. Самый дешёвый номер в самой дешёвой гостинице – три-четыре тысячи за ночь. Умножить на три ночи минимум. Это вся моя наличность. А ещё надо есть. И Новый год. И…
Нет. Никаких отелей. Переночуем в офисе, там есть диван.
– Поехали, малыш, – сказала я Соне, разворачиваясь к машине. – У нас будет приключение.
– Какое приключение?
– Мы переночуем в бабушкином офисе. Как в походе. Тебе понравится.
Она посмотрела на меня с сомнением. Пятилетние дети – отличные детекторы вранья.
– А там есть кровать?
– Там есть диван. И мы сделаем из него кровать. И будет какао. И мультики на ноутбуке.
Упоминание какао и мультиков сработало. Соня кивнула с видом человека, который соглашается на невыгодную сделку, но выбора не имеет.
Мы пошли к машине. Я несла хомяка и остатки своего достоинства. Снег скрипел под ногами. Где-то за спиной пожарные всё ещё боролись с огнём.
Отличный день. Просто отличный день. Муж бросил. Денег нет. Квартира недоступна. На руках ребёнок и грызун.
Двадцать восьмое декабря. До Нового года четыре дня. С наступающим, Вера Александровна. С наступающим.
Глава 3
Я села в машину, пристегнула Соню в детском кресле, поставила переноску с хомяком ей на колени. Руки тряслись. Не от холода – от всего. От этого бесконечного дня, который никак не хотел заканчиваться. От понимания, что я понятия не имею, что делать дальше.
Главное благополучно добраться до офиса. Там тепло. Там диван. Там можно запереть дверь и хотя бы до утра сделать вид, что всё под контролем.
Я завела двигатель и начала выруливать со стоянки. Двор был забит: пожарные машины, скорая, чьи-то автомобили, брошенные как попало эвакуированными жильцами. Я лавировала между ними, как на полосе препятствий, щурясь от мигающих красно-синих огней.
– Баба Вея, а пожарные поймали огонь? – спросила Соня.
– Поймали, малыш. Почти поймали.
– А куда они его денут?
– В специальную банку для огня, – сказала я на автомате. В голове крутилось другое: налево, потом направо, потом мимо того синего фургона, потом…
Визг. Не мой. Не Сонин. Хомячий.
Я обернулась на звук, и в ту же секунду Соня, потянувшаяся поправить переноску, выпустила её из рук. Клетка соскользнула, ударилась о спинку переднего кресла и с грохотом рухнула в пространство между сиденьями.
Пушок издал звук, который я не знала, что хомяки способны издавать. Что-то среднее между писком и воплем возмущения.
– Пушок! – заорала Соня.
Я машинально дёрнулась назад, к ней, к этому чёртову хомяку, и нога соскользнула с тормоза на газ.
Машина рванула назад. Хруст.
Звук был отчётливый, хрусткий, дорогой. Так хрустят не заборы и не мусорные баки. Так хрустят бамперы. Чужие бамперы. Бамперы машин, которые стоят больше, чем моя квартира.
Я замерла, вцепившись в руль. В зеркале заднего вида отражалось что-то чёрное, большое и явно недешёвое. Внедорожник. Разумеется, внедорожник. Не «Лада», не «Хёндай» какой-нибудь – нет, в этот день мне полагался только премиум-сегмент.
– Баба Вея, – сказала Соня с заднего сиденья, – ты сломала чужую машину.
Спасибо, Сонечка. Спасибо за эту ценную информацию. Я бы сама ни за что не догадалась.
Я выключила двигатель. Руки больше не тряслись, видимо, организм решил, что лимит стресса исчерпан и пора переходить в режим тупого оцепенения. Я вышла из машины.
Внедорожник был красивый. Чёрный, блестящий, с хромированными деталями, которые даже в свете пожарных мигалок выглядели вызывающе дорого. На его заднем бампере теперь красовалась вмятина размером с футбольный мяч и свежая царапина, обнажившая металл. Мой бампер, судя по ощущениям, пострадал не меньше, но его было не так жалко. Он не стоил как крыло от самолёта.
Дверь внедорожника открылась.
Мужчина, который вышел, был под стать машине: высокий, широкоплечий, в дорогом пальто, с лицом человека, у которого и без того был паршивый день, а тут ещё какая-то идиотка протаранила ему зад. Ему было около пятидесяти, седина на висках, тяжёлый взгляд. Он посмотрел на свой бампер. Потом на меня. Потом снова на бампер.
– Это что? – спросил он.
Голос был низкий, хриплый, усталый. Голос человека, который сегодня уже наорал на подчинённых, разругался с партнёрами и мечтал только об одном – добраться до дома. А тут сюрприз.
– Это вмятина, – сказала я. – На вашем бампере. Я её сделала.
Он посмотрел на меня так, будто я сообщила ему, что земля круглая.
– Я вижу, что вы её сделали. Я спрашиваю какого чёрта?
Хороший вопрос. Какого чёрта. Какого чёрта мой муж сегодня улетел с любовницей. Какого чёрта загорелась квартира этажом выше. Какого чёрта я вообще встала сегодня с кровати.
– Хомяк, – сказала я.
Он моргнул.
– Что?
– Хомяк упал. Соня уронила переноску. Я отвлеклась.
Мужчина посмотрел на меня как на сумасшедшую. Я его понимала. Я бы тоже на себя так посмотрела.
– У вас есть страховка? – спросил он, и в его голосе уже слышалось терпение человека, который смирился с тем, что этот день будет только хуже.
Страховка. ОСАГО. Которое Олег должен был продлить в ноябре. Олег, который теперь летел над Атлантикой с Леночкой.
Я достала телефон, открыла файлы, нашла скан полиса. Посмотрела на дату. Закрыла глаза. Открыла снова. Дата не изменилась.
Полис истёк шестнадцатого декабря.
– Нет, – сказала я. – Страховки нет.
Молчание. Долгое, тяжёлое молчание. Я видела, как желваки на его скулах дёрнулись.
– Прекрасно, – сказал он. – Дтп без страховки. За пару дней до праздничных выходных.
– Мне очень жаль, – сказала я, и это было правдой. – У меня сейчас нет денег. Но я отдам всё до копейки. Я владелица кофейни в бизнес-центре на Ленинградской. «Кофе и корица». Можете проверить. Я никуда не денусь.
Он нахмурился.
– «Кофе и корица»? Это которая на первом этаже? С оранжевой вывеской?
– Да.
Он смотрел на меня, и что-то в его взгляде изменилось. Не смягчилось – нет, этот человек явно не из тех, кто смягчается, но стало другим. Оценивающим.
– Я владелец этого здания, – сказал он.
Разумеется. Разумеется, он владелец здания. Потому что этот день не мог закончиться просто аварией с незнакомцем. Нет, это должен был быть мой арендодатель. Человек, от которого зависит мой бизнес. Единственное, что у меня осталось.
Вселенная, ты издеваешься?
– Вера Александровна, если не ошибаюсь? – он всё ещё смотрел на меня, сложив руки на груди. – Договор аренды на ваше имя.
– Да, – кивнула я. – А вы…
– Глеб Сергеевич. Мы виделись на подписании договора. Три года назад.
Я смутно припомнила. Высокий мужчина в дорогом костюме, рукопожатие, дежурные фразы. Тогда он показался мне просто очередным богатым типом с недвижимостью. Сейчас он был человеком, которому я только что разбила машину и у которого я арендовала помещение.
– Глеб Сергеевич, – повторила я, – я всё возмещу. Как только пойдёт праздничная выручка. Могу написать расписку.
– … Вея! – голос Сони прорвался сквозь закрытое окно машины. – Пушок плачет!
Глеб Сергеевич проследил за моим взглядом. Увидел детское лицо в окне. Переноску в руках. Нахмурился ещё сильнее.
– Это ваша дочь?
– Внучка. Дочь уехала в командировку. Я забрала её из аэропорта несколько часов назад.
– А почему вы здесь, а не дома?
Я указала на пожарные машины. На дым, всё ещё сочившийся из окна седьмого этажа. На толпу людей в пижамах и пальто.
– Вот поэтому. Загорелась квартира соседей. Наш подъезд закрыт. Когда откроют, никто не знает.
Он молчал. Смотрел на меня, на пожарных, на машину с ребёнком внутри. Потом потёр переносицу жестом человека, который очень устал и очень хочет, чтобы этот день закончился.
– И куда вы собирались ехать?
– В офис. Переночевать на диване.
– С пятилетним ребёнком.
– А что мне остаётся?
Он снова замолчал. Потом тихо выругался, себе под нос, но я услышала. Что-то про «этот чёртов день» и «за что мне это».
– У меня есть гостевая комната, – сказал он медленно, как человек, который сам не верит в то, что говорит. – Одна ночь. Пока не разберётесь с квартирой.
Я не сразу поняла, к чему он клонит.
