Кровь отхлынула от моего лица. Перед глазами на секунду пошли красные пятна. Я повернулся к нему и… не знаю, каким чудом удержался от того, чтобы не расквасить его холёную морду. Аксель понял, что немного перегнул. Отступил на полшага. Впервые я увидел на его лице проскользнувший страх. Но он тут же вернул себе ледяное безразличие.
— Просто дружеский совет: завязывай со своими привязанностями, — улыбнулся ублюдок и ушёл.
Я не мог дышать. В ушах шумело, по венам тёк жидкий огонь. Он бездушно вспомнил нашу мёртвую маму. Вот же урод. Ничего нет святого у этого подонка.
Мне нужно было что-то сломать, но вместо этого я сел за стол рядом с Эларой.
Девушка на меня не смотрела, сидела с ровной спиной, руки сложила на коленях. В её тарелке лежали лишь какие-то тарталетки.
Я взял бокал и отпил глоток, она достала из клатча блокнот и написала: «Хочу уйти отсюда».
— Не сейчас, — шепнул я ей на ухо.
Элара снова накорябала: «Ты вписываешься в это общество».
Специально выводила? Хватит! Довела!
Моя рука легла ей на колено под столом. Под скатертью не видно, и я этим воспользовался.
Элара вздрогнула, повернула голову. Но я уже не смотрел на неё. Начал болтать с собеседником напротив. Кивал чему-то. Улыбался.
Её пальцы обхватили моё запястье и попытались убрать. Но я не двинулся.
Моя ладонь скользнула выше и нырнула между её ног. Пальцы властно сжали бедро. Сейчас я натягивал её поводок, показывал, кто здесь главный.
Элара впилась ногтями в моё запястье, и меня прошила острая боль. На коже потом останутся отметки. Плевать.
Большим пальцем я медленно провёл по внутренней стороне бедра. Это совсем не невинное движение.
И тут я сбился на полуслове. До этого что-то говорил и вдруг потерял мысль. Потому что Элара была горячей там, а меня охватывало возбуждение.
Я одним рывком перехватил её запястье, чтобы понять кое-что для себя. Нашёл пульсирующую венку. А потом наклонился к маленькому уху.
— У тебя опять зашкаливает пульс, — прошептал я. — Ты так реагируешь на всех, кого ненавидишь?
Она вырвала руку и тоже выпила шампанское. А я усмехнулся.
Но внутри разом напряглись все мышцы. Не ожидал, что от прикосновения к ней у меня поедет крыша и так накроет.
И я совсем не был к этому готов.
Элара ушла из-за стола через пять минут. Я не пошёл за ней. Пусть подышит, я и сам задыхался.
На этот раз налил себе виски и выпил.
Спустя десять минут я увидел девушку в дальнем конце зала. Она стояла у стойки бара рядом со светловолосым мужчиной лет сорока. На нём был серый костюм. Он ей говорил, наверное, какие-то комплименты, чуть наклонившись. А она кивала.
Я увидел, как Элара что-то написала на салфетке.
А ну, стоп!
Несколько секунд, и я оказался рядом. Мягко подошёл со спины и поцеловал в ключицу. Как муж, который сильно соскучился.
Моя рука легла поверх её и накрыла салфетку. Пальцы сжались.
— Дорогая, — проворковал я медовым голосом, добавив в него крупинки металла. — Ты тут подружилась?
Мужчина выпрямился. Я улыбнулся ему.
— Моя жена составляла список покупок. Вечно всё забывает.
Я вытащил салфетку из-под её пальцев, развернул и прочёл: «Яков Стерн. Музыкальная школа № 4. Передайте: Элара Линд жива, в плену. Пожалуйста».
Последнее слово она подчеркнула дважды.
Я сложил салфетку, убрал в карман пиджака. Моя улыбка не дрогнула. Хотя внутри полоскало. И ярость превращалась в бешенство.
Мужчина извинился и отошёл. Наверное, что-то почувствовал.
Я взял Элару за локоть и повёл в коридор. За углом, где тускло горели бра и не было камер, я развернул её к себе.
Она смотрела на меня своими серыми глазами. Сейчас они потемнели от злости и отчаяния. Грудь ходила часто, но девушка не отступила.
Я схватил цепочку с кольцом. Намотал на указательный палец и медленно потянул к себе.
Её голова запрокинулась. Красивая шея выгнулась.
Другой рукой я коснулся её лица. Большим пальцем провёл по нижней губе от уголка к центру. Мне нравилась эта пленительная мягкость. Хотелось её съесть.
Элара не двигалась. Скорее всего, ненавидела меня. Впрочем, как и всегда. Но зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. И я это видел.
— Ты написала, что жива, — протянул я. — А ты жива? Тебе напомнить, благодаря кому?
Её дыхание обжигало мой большой палец.
— Больше никаких записок и добрых незнакомцев. — Я наклонился ближе, и мои губы замерли в сантиметре от её. — Есть только я. Поняла?
Несколько секунд я ещё боролся с искушением: хотелось смять её нежные лепестки, ворваться в этот прекрасный рот. Подчинить непокорную девчонку.
Что я творю, твою мать?
Ещё мгновение, и я отпустил цепочку. На шее девушки остался тонкий красный след. И внутри всё сжалось, скрутилось в тугой ком. Это сделал я. Чёрт!
Развернувшись, я быстро вышел.
Домой мы ехали молча.
На перекрёстке встали на красный свет, и я мазнул по девушке взглядом.
Её щёки были мокрыми. Слёзы текли по скулам, подбородку, капали на чёрное платье. И всё это беззвучно. Элара даже не вытирала их. Просто сидела и плакала.
Я ничего не сказал, поскольку слов было не найти. Как объяснить, что она мне нравится, и в то же время рассказать, что мне нужны от неё документы отца, что Аксель давит на меня и не даст нам быть вместе, что я пытаюсь её вытащить и сам не знаю, получится ли? А эти чувства мешали соображать. Меня затягивало в них, и я одновременно всеми лапами сопротивлялся, чтобы не разорвать себе сердце, если план пойдёт по одному месту.
Поэтому я молчал.
Дома бросил пиджак на кресло. Не раздеваясь, налил виски и выпил.
Чёрт!
Достав из кармана салфетку, я развернул её и снова перечитал.
Элара подписалась как Линд, а не как Ван дер Хольт. Потому что не считает себя моей. Правильно. Какой нормальный человек стал бы.
Я посмотрел на свои длинные пальцы, широкие ладони и сбитые костяшки. На левом запястье красовались четыре полумесяца от её ногтей. Этими руками я сегодня держал её бедро и наматывал цепочку.
Наверное, отец когда-то делал то же самое с моей матерью. Не знаю, наматывал ли он цепочку, но создал из неё вещь. Каждый день, пока она не сняла кольцо и не перестала существовать.
Мама, прости. Я стал им.
Глава 11
Элара
Я не выходила из комнаты четыре дня после банкета. Не играла на рояле, не писала записок и даже не смотрела в окно. Просто лежала на кровати, погружаясь в бездну.
На шее уже давно зажил след от цепочки, но он как будто фантомно зудел по ночам. И я трогала его в темноте, чтобы не забыть об этом и перестать оправдывать Рейна.
Мозг уже пытался это сделать. Подлый и предательский разум говорил, что мужчина спас меня, привёз рояль, защитил от Эла. Но ведь так же он держал меня за цепочку, как собаку, трогал моё бедро при чужих людях и хотел присвоить только себе.
Какой удобный мир выстроил себе Рейн. И родственникам не отказывал, и женщину желал поиметь.
Я не плакала. Слёзы давно кончились. Осталась сухая усталость, от которой нельзя отдохнуть.
По ночам я думала об отце.
Его лицо уже расплывалось в памяти. Я пыталась удержать, но черты ускользали. Помню только большие и тёплые руки. В последний вечер он обнял меня крепче обычного и сказал что-то про новую пьесу.
Тетрадь. Она лежала на моём столе, в комнате. А её больше нет.
Папа исписал ноты своим почерком. Это последнее, чего касались его руки перед тем, как они стали мёртвыми.
Попросить Рейна их привезти?
Смешно. Разумеется, он откажет. Как и с моими вещами сделает, просто купит всё новое.
Я перевернулась на бок и прижала здоровую руку к груди. Гипс давил и чесался. Через месяц его снимут, и я снова смогу играть обеими руками. Если бы была папина пьеса, то и её сыграла бы.
Если доживу.
На пятый день Марта принесла завтрак, поставила поднос на стол и долго мялась у двери.
Да, я не особо хорошо питалась. Не хотелось.
Я села на кровати и посмотрела на неё. Женщина выглядела обеспокоенной.
— Поешь, — пробормотала она. — Пожалуйста.
Но я не двигалась. Тогда Марта подошла и взяла мою здоровую руку. Её голубые глаза смотрели строго, но как-то по-доброму.
— В доме неспокойно, — проскрежетала женщина. — Аксель давит на всех. — Она замолчала, а после добавила: — Рейн не такой, как они. Было время, и я думала, все в этой семье одинаковые. Но я ошибалась.
Я выдернула ладонь. Не желала ничего о нём слышать. Снова обманываться? Ни за что! Но одно не ускользнуло от моего внимания: Марта говорила это со странным выражением лица, как будто знала какую-то тайну и скрывала.
— Ты всё равно поешь. Такая худенькая, так совсем скоро исчезнешь.
Женщина быстро вышла, оставив привычный завтрак из овсянки, тоста и яблока.
Марта тоже в клетке. И она молчит, потому что в этом доме это единственный способ выжить.
Съев яблоко, я встала и впервые за пять дней открыла дверь.
Куда мне идти? К роялю? В комнату, которую я считала убежищем.
Но только войдя в общий зал, я остановилась как вкопанная.
В кресле у окна расположился… Аксель.
Он будто ворвался в моё безопасное место, и весь мир застыл, заставив меня затаить дыхание.
Мужчина закинул ногу на ногу, а в руках вертел телефон. Аксель явно меня ждал, всем своим видом показывая, кто в доме хозяин.
Сколько он здесь? Минуту? Час?
— А вот и ты. — Аксель убрал телефон и посмотрел на меня. Светлые глаза замораживали холодом, а от аккуратной улыбки ползли мурашки по спине. — Я уже думал, ты решила навсегда остаться в своей спальне. Было бы жаль.
Мои ноги приросли к полу. Сердце заколотилось в горле. Каждая клетка тела кричала, что мне надо бежать. Но некуда. Снаружи его люди. Это его мир.
Мужчина медленно встал, подошёл к роялю и провёл пальцами по крышке. Казалось, он гладит его перед тем, как сломать.
— Красивый инструмент, — протянул Аксель задумчиво. — Рейн для тебя постарался. Мой брат бывает… сентиментальным. Это его слабость. Одна из многих.
Он поднял крышку и нажал клавишу. Безвольная ми зазвенела в воздухе.
— Я слышал, ты хорошо играешь. Отец тебя учил?
Какой невинный и почти тёплый вопрос. Но когда он его задавал, я видела в его глазах лёд, покрывающий тёмную воду.
Не смея пошевелиться, я погружалась на глубину.
