Наталья Шнейдер "Хозяйка пряничной лавки – 2"

Действительно, дверь была. Но я за нее не заглянула.

– Барыня Анисья Ильинична говорила, в доме много дворни жило. Так, поди-ка, и людская, и девичья есть. Может, они там? За той дверью? Если что, мы бы с Парашкой там устроились. И ей хорошо, и я вас стеснять перестану в вашей-то комнате.

Я задумалась.

– Даже если и есть, холодно там. Сколько нетоплено стояло.

– А мы жаровню возьмем, нам хватит. Потом печка разойдется. Дозвольте посмотреть, барыня. Мы бы вдвоем там живо прибрались. Конечно, после того, как на кухне закончим.

«Прибрались» – отозвалось в голове.

Я не удержала ругательство.

– Ну, коли вы против… – сникла Нюрка.

– Да я не о том! Уборка! У постояльца надо было сегодня сделать уборку!

А я, увлеченная высочайшим визитом и транжирством, совершенно об этом забыла!

3.2

Нюрка просияла:

– Так мы убрались, барыня! Покуда вы к княгине ездили, мы с барыней Анисьей Ильиничной пыль смахнули, все протерли, полы мастикой натерли, блестят, как во дворце!

У меня перехватило дыхание. Вот ведь, пока я по кондитерским рассиживала, они просто взяли и сделали. Тетка, скорее всего, командовала, и все же…

– Ух, строгая она! – Нюрка, кажется, искренне этим восхищалась. – Глазастая – ни пылинки не пропустит, ни паутинки!

И все же как приятно, что рядом есть люди, на которых можно положиться. До слез.

– Спасибо, Нюрка.

И тетке надо будет спасибо сказать. До того, как расшуметься успеет. Впрочем, после тоже худа не будет.

– Да чего там, барыня, – смутилась Нюрка. – Дело-то нехитрое, а вам не разорваться.

Парашка, застыв на лестнице между нами, крутила головой туда и обратно. Как будто пыталась понять: барыня благодарит прислугу. Так бывает? И барыня не рассыпалась? И прислуга не возгордилась?

– А насчет девичьей, если осилите после остальной работы, то пожалуйста. Вам вдвоем и правда лучше будет, – сказала я.

– Осилим, барыня, непременно! – развеселилась Нюрка.

Пока она готовила подружке воду для мытья, я заглянула в сундук, где лежали старые Дашины платья. Совсем старые, которые она носила подростком. В этом доме, похоже, ничего из добротной одежды не выбрасывали, так что платье для Парашки нашлось, и рубашка под него тоже. Сама я бы в них сейчас не влезла, а она поместится.

Вручив девчонке одежду – забывшись, она опять попыталась облобызать мне руки и чуть не свалилась с лестницы, когда я на нее гаркнула за это – я вернулась на кухню. Время бежало, а ужин постояльцу надо подать в срок.

Я достала из печи тяжелую глиняную латку с гратеном. Протомившись весь день, он покрылся плотной золотистой корочкой, кое-где переходящей в благородную бронзу. Кухню наполнил аромат топленого молока, хорошо протомившейся картошки, сливочного масла и чеснока.

Я накрыла гратен крышкой – подальше от соблазна – и пристроила его на шесток, чтобы не остыл. Подкинула в печь дров – немного, просто чтобы поднять температуру, прежде чем поставить штрудель. Теперь его очередь.

Тесто выстоялось как следует – стало мягким и эластичным. Я достала самое большое полотенце, которое нашла, чуть припылила мукой и немного раскатала тесто. Потом подсунула под него руки и начала растягивать тыльной стороной ладоней от центра к краям. Медленно, аккуратно: поторопишься – порвется, и потом не склеить. Медитативное занятие. Тесто мне сегодня удалось, оно послушно расползалось вслед за руками. Наконец на полотенце лежал тончайший лист.

Теперь начинка. Ей тоже пошел на пользу отдых. Яблоки потемнели до янтарного, сухари вобрали лишнюю влагу из патоки, и все это пропиталось ароматом корицы и муската. Я выложила начинку поверх теста. Подцепила край полотенца, чтобы перекинуть тесто на начинку. Так же, помогая полотенцем, покатила рулет от себя. Готово. Теперь переложить на смазанный лист, пройтись перышком, смоченным растопленным маслом, по верху – чтобы была золотистая корочка. А как достану из печи – промажу еще раз.

К этому времени как раз прогорели дрова. Я сдвинула угли подальше вглубь печи.

– Барыня! – Нюрка открыла дверь и замерла на пороге. – Ох, чем же это пахнет так вкусно! Аж в коленках слабость.

– Попробуешь чуть позже, – улыбнулась я, отправляя штрудель в печь. – Ты что-то спросить хотела?

– Парашка отмылась. Теперь нам черную кухню начинать отмывать?

– Подождет черная кухня, – решила я. – Помоги рыбу почистить.

Я и одна успевала, но впритык. Пойдет что-нибудь не так – и опоздаю с ужином. А как показывает практика, когда время поджимает, непременно что-нибудь пойдет не так.

– А мне что делать, барыня? – замаячила в дверях Парашка.

Старое Дашино платье висело на ней как на пугале. Лапти и онучи девчонка надевать не стала, видимо, рассудив, что их со всей остальной одеждой надо проморозить, прежде чем стирать, и теперь неловко переступала босыми ногами. Почему-то покрасневшими.

– Одежу свою я во дворе развесила, как вы велели. Воду вылила, Нюрка показала куда.

– Босиком? – оторопела я.

Она отмахнулась.

– Да что там, недолго.

– Марш на лавку вон туда в угол, грейся и отдыхай. Нюрка, налей ей горячего попить.

Парашка заморгала.

– Как это – отдохни? Среди бела дня?

Вообще-то уже даже не сумерки, а самая настоящая темнота.

– Делу, конечно, время, но и потехе тоже час нужен. Потехи не обещаю, но отдышаться дам. Поэтому садись и не жужжи.

Подпускать ее, хоть и отмытую, к приготовлению еды пока не стоит. Как бы удостовериться, что она здорова – насколько в принципе может быть здоров подросток, всю жизнь тяжело работавший и недоедавший?

И что я буду делать, если у нее обнаружится какая-нибудь чахотка?

Я прогнала эту мысль: нечего раньше времени саму себя пугать. Лучше руки занять работой, а голову – планированием.

Парашка, выпив чая, неловко пристроилась на лавке у стены, сложила руки на коленях, будто провинившаяся школьница. Видно было, что сидеть без дела для нее мучительнее, чем скоблить полы.

Луша решила дело по-своему. Соскочила с подоконника, пробежала по полу и прыгнула Парашке на колени. Та ахнула, замерла – боялась спугнуть.

– Ой, барыня, это что ж за зверушка? Ручная, что ли?

– Это Луша. Она сама выбирает, кто ей нравится.

Парашка осторожно погладила белку по спинке. Луша цокнула, устроилась поудобнее, подсунув хвост под бок.

– Забавница какая, – прошептала Парашка. – Мягонькая.

Мы с Нюркой взялись за рыбу. Очистить, выпотрошить, промыть. Работа спорилась.

Когда я распрямилась, чтобы велеть Нюрке выбросить чешую и внутренности, Парашка спала. Голова откинулась к стене, рот чуть приоткрыт, одна рука свесилась с лавки. Луша лежала у нее на коленях клубочком и, кажется, тоже задремала.

Я перехватила взгляд Нюрки и приложила палец к губам. Разбудим, когда придет время за стол садиться.

Стукнула дверь.

– Дашка, Нюрка, помогите мне муку затащить! – донеслось снизу.

3.3

Будить Парашку мы не стали. Спустились с Нюркой вдвоем. Тетка подпрыгивала с ноги на ногу у крыльца, похлопывала себя рукавицами по бокам.

– Ух, морозец-то разгулялся! Где вы болтаетесь, кулемы! Мало я одна через полгорода два мешка проволокла, еще и внутрь затаскивай?

– Не серчай, тетушка, сейчас затащим, – примирительно сказала я. – И сама не стой на улице, не мерзни.

– А мука? Оставь без пригляда, тотчас приберут!

– Кто? В нашем дворе? – хмыкнула я.

– Мало ли! Кому надо, и через забор залезет!

Она достала из сеней веник и стала отряхивать валенки.

Мы с Нюркой подхватили мешок за углы и потащили. Пока на черной кухне тарарам, полежит в лавке, ничего ему не сделается. Не ворочать же трехпудовые мешки по лестнице туда да обратно.

– Тетушка, спасибо тебе, выручила, – сказала я, когда мы вернулись за вторым мешком. – И за уборку у постояльца спасибо. Нюрка сказала, глаз у тебя острый, ни пылинки не пропустила.

Тетка дернула плечом.

– Ну а кто ж еще. Девчонка старается, да откуда ей знать, как у порядочных людей прибирают. Показала ей. Где пыль скапливается, как мастику наводить. Это ж не просто тряпкой махнуть.

– Вот и я о том. Без тебя мне хоть разорвись.

Она помолчала. Разгладила складку на юбке. Буркнула:

– Чего уж. Не чужие.

Дождалась, пока мы сбросим на пол и второй мешок, двинулась по лестнице первой.

Что старый, что малый. Нюрка от «спасибо» краснеет до ушей. Парашка на колени падает. А тетка, полжизни прожившая из милости, и вовсе не знает, куда деваться. Бурчит, отмахивается – только бы не показать, что приятно. Только бы не поверить, что это всерьез.

Тетка поднималась по лестнице медленнее обычного – похоже, санки с мукой все же дались ей тяжелее, чем она хотела показать. Мы с Нюркой не подгоняли: пусть отдышится.

Тем более что лестница черная: узкая, крутая, об удобстве прислуги никто не заботился. А потолки на первом этаже – метра четыре, не меньше. Поднимаешься будто на колокольню.

– Расскажи, тетушка, как торговалась? – спросила я.

Она оживилась.

– Ни стыда у людей не осталось, ни совести! Прихожу к Егорке-мучнику. Спрашиваю: крупитчатая почем? Полтора отруба, говорит. Ржаная – отруб. И стоит, глазами хлопает, будто я ему должна в ножки за такую милость поклониться.

Она одолела первый пролет, задержалась на площадке.

– Я ему: Егор Митрич, побойся бога. На огни за отруб и тридцать змеек крупитчатую отдавал!

Я моргнула, соображая, оглянулась на Нюрку, однако та слушала, распахнув глаза от восторга.

– А он мне: на огни, мол, и река еще шла, а нынче вон на санях не проедешь, замело как! Вот и подорожало все потому, что подвозу нет.

Значит, огни – это какой-то праздник, вроде солнцеворота. Надо запомнить и потихоньку разузнать, что к чему.

– Я ему: так я ж не возом беру! Шесть пудов всего, шесть!

Тетка остановилась, обернулась ко мне. Глаза горели.

– А он, подумай только! Он мне: мало берешь, а хочешь как оптом!

– Каков наглец, – поддакнула я.

– Вот! – Тетка ткнула пальцем вверх и полезла дальше. – Я ему: мало? Да я к тебе только одному хожу! Или память коротка стала? Братец мой покойный, сестрин муж, у тебя муку возами брал, а ты его родне за шесть пудов выговариваешь?

Второй пролет дался ей труднее. Она снова остановилась – будто бы для того, чтобы повернуться и посмотреть, слушаем ли. Мы слушали. Нюрка – раскрыв рот. Я – стараясь не выдать, что вижу, как тяжело тетка дышит.

– Он мне: память длинна, да мука дорога. Тут я ему тихо так, по-хорошему говорю: продай крупитчатую по отруб и сорок. Ржаную – за девяносто змеек. Не обеднеешь.

Тетка выдержала паузу. Мастерская пауза, надо отдать должное.

– Он кочевряжиться: ржаную, мол, за девяносто пять, крупитчатую – за отруб сорок пять. Без дальнейшего, дескать, разговору.

– И ты согласилась? – спросила я.

Тетка аж подпрыгнула на ступеньке.

– Согласилась?! Я?! Да чтоб Анисья Григорьева на первую цену согласилась – где это видано!

Она развернулась и полезла вверх с удвоенной энергией. Обида придала сил.