Страница 5 из 8
Я и одна успевала, но впритык. Пойдет что-нибудь не так – и опоздаю с ужином. А как показывает практика, когда время поджимает, непременно что-нибудь пойдет не так.
– А мне что делать, барыня? – замаячила в дверях Парашка.
Старое Дашино платье висело на ней как на пугале. Лапти и онучи девчонка надевать не стала, видимо, рассудив, что их со всей остальной одеждой надо проморозить, прежде чем стирать, и теперь неловко переступала босыми ногами. Почему-то покрасневшими.
– Одежу свою я во дворе развесила, как вы велели. Воду вылила, Нюрка показала куда.
– Босиком? – оторопела я.
Она отмахнулась.
– Да что там, недолго.
– Марш на лавку вон туда в угол, грейся и отдыхай. Нюрка, налей ей горячего попить.
Парашка заморгала.
– Как это – отдохни? Среди бела дня?
Вообще-то уже даже не сумерки, а самая настоящая темнота.
– Делу, конечно, время, но и потехе тоже час нужен. Потехи не обещаю, но отдышаться дам. Поэтому садись и не жужжи.
Подпускать ее, хоть и отмытую, к приготовлению еды пока не стоит. Как бы удостовериться, что она здорова – насколько в принципе может быть здоров подросток, всю жизнь тяжело работавший и недоедавший?
И что я буду делать, если у нее обнаружится какая-нибудь чахотка?
Я прогнала эту мысль: нечего раньше времени саму себя пугать. Лучше руки занять работой, а голову – планированием.
Парашка, выпив чая, неловко пристроилась на лавке у стены, сложила руки на коленях, будто провинившаяся школьница. Видно было, что сидеть без дела для нее мучительнее, чем скоблить полы.
Луша решила дело по-своему. Соскочила с подоконника, пробежала по полу и прыгнула Парашке на колени. Та ахнула, замерла – боялась спугнуть.
– Ой, барыня, это что ж за зверушка? Ручная, что ли?
– Это Луша. Она сама выбирает, кто ей нравится.
Парашка осторожно погладила белку по спинке. Луша цокнула, устроилась поудобнее, подсунув хвост под бок.
– Забавница какая, – прошептала Парашка. – Мягонькая.
Мы с Нюркой взялись за рыбу. Очистить, выпотрошить, промыть. Работа спорилась.
Когда я распрямилась, чтобы велеть Нюрке выбросить чешую и внутренности, Парашка спала. Голова откинулась к стене, рот чуть приоткрыт, одна рука свесилась с лавки. Луша лежала у нее на коленях клубочком и, кажется, тоже задремала.
Я перехватила взгляд Нюрки и приложила палец к губам. Разбудим, когда придет время за стол садиться.
Стукнула дверь.
– Дашка, Нюрка, помогите мне муку затащить! – донеслось снизу.
Будить Парашку мы не стали. Спустились с Нюркой вдвоем. Тетка подпрыгивала с ноги на ногу у крыльца, похлопывала себя рукавицами по бокам.
– Ух, морозец-то разгулялся! Где вы болтаетесь, кулемы! Мало я одна через полгорода два мешка проволокла, еще и внутрь затаскивай?
– Не серчай, тетушка, сейчас затащим, – примирительно сказала я. – И сама не стой на улице, не мерзни.
– А мука? Оставь без пригляда, тотчас приберут!
– Кто? В нашем дворе? – хмыкнула я.
– Мало ли! Кому надо, и через забор залезет!
Она достала из сеней веник и стала отряхивать валенки.
Мы с Нюркой подхватили мешок за углы и потащили. Пока на черной кухне тарарам, полежит в лавке, ничего ему не сделается. Не ворочать же трехпудовые мешки по лестнице туда да обратно.
– Тетушка, спасибо тебе, выручила, – сказала я, когда мы вернулись за вторым мешком. – И за уборку у постояльца спасибо. Нюрка сказала, глаз у тебя острый, ни пылинки не пропустила.
Тетка дернула плечом.
– Ну а кто ж еще. Девчонка старается, да откуда ей знать, как у порядочных людей прибирают. Показала ей. Где пыль скапливается, как мастику наводить. Это ж не просто тряпкой махнуть.
– Вот и я о том. Без тебя мне хоть разорвись.
Она помолчала. Разгладила складку на юбке. Буркнула:
– Чего уж. Не чужие.
Дождалась, пока мы сбросим на пол и второй мешок, двинулась по лестнице первой.
Что старый, что малый. Нюрка от «спасибо» краснеет до ушей. Парашка на колени падает. А тетка, полжизни прожившая из милости, и вовсе не знает, куда деваться. Бурчит, отмахивается – только бы не показать, что приятно. Только бы не поверить, что это всерьез.
Тетка поднималась по лестнице медленнее обычного – похоже, санки с мукой все же дались ей тяжелее, чем она хотела показать. Мы с Нюркой не подгоняли: пусть отдышится.
Тем более что лестница черная: узкая, крутая, об удобстве прислуги никто не заботился. А потолки на первом этаже – метра четыре, не меньше. Поднимаешься будто на колокольню.
– Расскажи, тетушка, как торговалась? – спросила я.
Она оживилась.
– Ни стыда у людей не осталось, ни совести! Прихожу к Егорке-мучнику. Спрашиваю: крупитчатая почем? Полтора отруба, говорит. Ржаная – отруб. И стоит, глазами хлопает, будто я ему должна в ножки за такую милость поклониться.
Она одолела первый пролет, задержалась на площадке.
– Я ему: Егор Митрич, побойся бога. На огни за отруб и тридцать змеек крупитчатую отдавал!
Я моргнула, соображая, оглянулась на Нюрку, однако та слушала, распахнув глаза от восторга.
– А он мне: на огни, мол, и река еще шла, а нынче вон на санях не проедешь, замело как! Вот и подорожало все потому, что подвозу нет.
Значит, огни – это какой-то праздник, вроде солнцеворота. Надо запомнить и потихоньку разузнать, что к чему.
– Я ему: так я ж не возом беру! Шесть пудов всего, шесть!
Тетка остановилась, обернулась ко мне. Глаза горели.
– А он, подумай только! Он мне: мало берешь, а хочешь как оптом!
– Каков наглец, – поддакнула я.
– Вот! – Тетка ткнула пальцем вверх и полезла дальше. – Я ему: мало? Да я к тебе только одному хожу! Или память коротка стала? Братец мой покойный, сестрин муж, у тебя муку возами брал, а ты его родне за шесть пудов выговариваешь?
Второй пролет дался ей труднее. Она снова остановилась – будто бы для того, чтобы повернуться и посмотреть, слушаем ли. Мы слушали. Нюрка – раскрыв рот. Я – стараясь не выдать, что вижу, как тяжело тетка дышит.
– Он мне: память длинна, да мука дорога. Тут я ему тихо так, по-хорошему говорю: продай крупитчатую по отруб и сорок. Ржаную – за девяносто змеек. Не обеднеешь.
Тетка выдержала паузу. Мастерская пауза, надо отдать должное.
– Он кочевряжиться: ржаную, мол, за девяносто пять, крупитчатую – за отруб сорок пять. Без дальнейшего, дескать, разговору.
– И ты согласилась? – спросила я.
Тетка аж подпрыгнула на ступеньке.
– Согласилась?! Я?! Да чтоб Анисья Григорьева на первую цену согласилась – где это видано!
Она развернулась и полезла вверх с удвоенной энергией. Обида придала сил.
– Я разворачиваюсь. Спокойно так, не торопясь. К Фролу, говорю, пойду. Фрол хоть и плут, а старуху обирать не станет.
– И? – выдохнула Нюрка. Глаза ее горели, даже при лучине видно.
– Ну куда он денется! Ладно, кричит, ладно. Ржаную – девяносто. Крупитчатую – отруб сорок. Но чтоб без дальнейшего!
Тетка выбралась на площадку второго этажа и привалилась к стене. Лицо красное, но довольное.
– Больше чем полтину сэкономила. На шести пудах. А он еще и в мешки сам ссыпал, и на санки сам взвалил. Потому как совестно стало!
– Тетушка, да ты просто гений торговли! – искренне восхитилась я.
– Что за гений такой, – насторожилась она.
– Это значит, кому господь талант дал. Кому книжки слагать, кому картины рисовать. А ты – гений торговли.
Тетка открыла рот, закрыла. Пожевала губами. Потом махнула рукой.
– Скажешь тоже. Гений. Это не гений, а нужда научит. Поживи с мое на чужих хлебах, еще не так заторгуешься.
Она остановилась на площадке перед кухонной дверью. Потянула носом.
– А пахнет-то вкуснотищей какой!
– Немножко погоди, тетушка. Сейчас рыбу пожарим и все вместе поужинаем, прежде чем постояльцу еду подавать. Мы с тобой, Нюрка и Парашка.
– Что за Парашка? – взвилась она. – Опять девку приблудную подобрала?
Глава 4
– Тетушка, – начала было я.
– Что «тетушка»? Опять скажешь: «ты же добрая»? Пойдут по городу слухи, что Дашка Ветрова всех бродяжек подбирает – никакой доброты не хватит!
– Не пойдут, барыня Анисья Ильинична, – пискнула Нюрка. – Я никому не скажу и Парашке накажу никому не говорить.
– «Никому не скажу», – передразнила тетка. – Да ты вообще…
– Тетушка, что ты добрая, я повторять не буду, – перебила ее я. – И вообще, только сегодня ты сокрушалась, что раньше полный дом прислуги был, а сейчас никого.
– Так прислугу кормить надо и платить, а у нас…
– А у нас еды, слава богу, вдоволь. И денег на нее хватит. А все благодаря кому? – Я выразительно посмотрела на нее. – Тетушка, да ты сегодня только на муке больше половины отруба сторговала. Помнишь, как батюшка говорил: сберег – значит заработал!
Я была совершенно не уверена, что Дашин батюшка именно так и говорил, но звучало это вполне по-купечески.
– Именно что сберег! – Тетка потрясла у меня перед лицом узловатым пальцем. – А не растранжирил на…
– На еду для прилежных и работящих девушек, – подхватила я. – В самом деле, тетушка, на полтину этих двух две недели кормить можно. А пользы от них сколько! Сама же сказала, Нюрка старательная, убиралась как следует, а где не поняла – ты подсказала.
Тетка открыла рот – наверняка чтобы выдать про «дармоедок, которых ты на шею посадила», но осеклась. Моргнула, явно вспомнив: сама пять минут назад на лестнице хвалилась, как научила девчонку уму-разуму. И Нюрку хвалила за старательность. Начать ее ругать сейчас – значит признать, что она, Анисья Григорьева, своему слову не хозяйка. И учитель из нее никудышный. А этого теткина гордость допустить не могла.
– Ну… старательная, – буркнула она.
– Ты сама посуди, тетушка, в твои ли года на себе шесть пудов муки таскать! Шесть пудов, подумать только! Для этого руки молодые нужны. А тебе надо себя беречь, потому что опыта-то у тебя больше, чем у нас всех вместе взятых.
– Вот-вот. А ты все поперек сделать да сказать норовишь.
– Каюсь, тетушка. На то я и молодая. Доживу до твоих лет, стану рассудительной, прямо как ты. – Я обняла ее за плечи. – Но видишь, исправляюсь. Работниц вот нашла, чтобы тебе спину не гнуть. Теперь твое дело – приглядывать да командовать, пока девчонки кухню отмывают.
– Опять ты меня уболтала, Дашка. – Она покачала головой. – Я-то думала, ты вся в матушку, та поперек никому никогда слова не сказала, а ты все же в батюшку пошла. – Она вздохнула. – Хорошо ли оно – не знаю, какому мужу понравится жена поперечная?
– Да и бог с ним, с мужем, – отмахнулась я. – Пойдем, рыбу уже, поди, переворачивать надо.
Когда я открыла дверь на кухню, Парашка поднялась с лавки и низко поклонилась тетке.
– Спасибо вам, барыня Анисья Ильинична, – сказала она, не поднимая глаз, но так, чтобы каждое слово было слышно. – Век за вас и за вашу доброту бога молить буду. Не извольте беспокоиться, я работу знаю. Грязи не боюсь, тяжестей тоже. А уж если что не так сделаю – так вы только скажите, я мигом исправлю.
– Ладно уж, молельщица. Сиди, пока за стол не позвали. А там поглядим. – Тетка хмыкнула. – В старые-то времена знаешь, как работников нанимали? За стол сажали: коли хорошо ест, то и работает хорошо. Вот и поглядим на тебя.
