Страница 6 из 8
Нюрка хихикнула, но под строгим взглядом тетки сразу изобразила лицо кирпичом.
Я перевернула рыбу на сковородке. Вовремя: мука, в которой я ее обваляла, схватилась золотистой корочкой. Сейчас и вторая сторона дойдет. Потом поставлю жариться порцию для Громова и чуть-чуть подсушу в печи перед подачей. Хрустящая рыба и мягкий, кремовый гратен идеально дополнят друг друга.
Парашка снова опустилась на лавку, то и дело косясь в сторону печи.
– Руки мой и садись за стол, – велела я ей.
Она озадаченно посмотрела на свои чистые руки, но спорить не решилась.
– Вон туда садись, рядом с Нюркой, – приказала тетка.
Парашка судорожно сглотнула: запах от рассольника поплыл по всей кухне, и у бедной девчонки, кажется, живот свело. Она робко пристроилась на краю лавки.
Я переставила на стол чугунок с подогретым рассольником. Настоявшись со вчерашнего дня, он стал еще лучше. Я разлила наваристый суп по мискам.
Луша вспрыгнула на край стола. Я отломила ей ржаную корочку. Белка начала есть, смешно шевеля щеками.
– Хорошо как с морозцу-то горячего похлебать, – тетка взялась за ложку.
Она не торопилась, явно наслаждаясь трапезой. Парашка, кажется, очень старалась не показать, насколько она голодна, но миска опустела слишком быстро. Девчонка тщательно протерла ее хлебом. Я сделала вид, будто не замечаю этого. Нюрка тихонько пододвинула ей половину своей горбушки.
– Хлеба бери сколько хочешь, – сказала я. – Да только смотри, чтобы в животе места для второго хватило.
– Эх, в былые-то времена по пять перемен подавали, – вздохнула тетка.
– А мы и тремя обойдемся, – улыбнулась я, притворяясь, будто не вижу, как Парашка утащила со стола пододвинутую подругой горбушку и спрятала в карман фартука.
Привыкнет. Отъестся потихоньку.
– А то растолстеем и будем по лестнице скатываться как колобки.
Тетка покачала головой:
– Да уж тебе-то потолстеть не помешает.
Я начала раскладывать по мискам гратен. Луша сунулась к блюду. Я легонько стукнула пальцем ей по лапам.
– А это тебе не полезно. Погоди, сейчас сухое яблоко дам. И груши у тебя еще остались.
Луша обиженно цокнула, но больше в картошку не лезла, деловито занявшись яблоком.
Я отрезала половину штруделя, вторую оставила постояльцу. Когда блюдо с ним появилось на столе, воцарилось благоговейное молчание. Золотистая корочка, аромат печеных яблок и корицы. По ломтику на блюдце для каждой.
– Это что за диковинка? – подозрительно спросила тетка, разглядывая свой кусок. – Не то кулебяка, не то что. Теста и не видно почти. Никакой сытости, поди, нет.
– Для сытости – суп да каша. А сладкое – для души.
Тетка ковырнула свой кусок, задумчиво прожевала.
– Ишь ты, прямо во рту тает. Не зря ты, оказывается, Дашка, у мужа в доме готовить училась. – Она принялась за штрудель с удвоенным энтузиазмом.
Девчонки ели молча. Только облизав с пальцев крошки, Нюрка сказала:
– Барыня, такое, наверное, только самой государыне подают. Вкусно-то как!
– Может, и подают, – согласилась я. – Может, и повкуснее чего подают.
– Вкуснее быть не может, – прошептала Парашка и, густо покраснев, уставилась на столешницу.
– Добавки надо? – спросила я, пытаясь изобразить невозмутимость. Не в первый раз мне доводилось слышать похвалу своей работе, но почему-то никогда это не смущало меня так, как сегодня.
Обе девчонки с сожалением посмотрели на блюдо.
– В меня больше не влезет. Даже крошечка, – вздохнула Нюрка.
– Ну, значит, завтра с чаем доедим.
Внизу стукнула дверь. Постоялец вернулся.
– Поели, а теперь за работу, – распорядилась я. – Нюрка, помоги мне постояльцу накрыть. Тетушка, сделай милость, посуду нашу пока щелоком залей, чтобы не засыхала, и покажи Парашке, чем на черной кухне заняться.
Работа сама себя не переделает.
Вроде совсем немного я здесь, а руки расставляли блюда на комоде уже привычно. Накрыть клошем. Укутать полотенцем. Скатерть. Приборы.
Я осторожно постучала в дверь.
– Ужин подан, Петр Алексеевич.
– Вы вовремя. Благодарю, – донеслось из-за двери.
Мы с Нюркой спустились вниз. Парашка уже натаскала и кипятка, и холодной воды, развела щелок. Мне оставалось только поделить фронт работ. Одной – «грязную» грязь: копоть, паутину, полы, первый проход по столу, отчистить проржавевшие противни. Второй – пищевой контур. Посуда, утварь, которая будет контактировать с тестом.
– Ты иди, Дашка, иди наверх, постояльца и завтра потчевать надо, – заявила мне тетка. – А мы тут сами управимся. Я в печку дров подкину тихонько да квашню пока пропарю. Посуду переберу: что еще годное, а что совсем никуда. А как девки листы железные отчистят, я их маслицем промажу да в печь. Всем работы хватит. А ты ступай давай.
– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, – козырнула я.
Нюрка хихикнула. Тетка погрозила мне кулаком.
– Много воли взяла, я погляжу.
Но голос у нее был довольный.
Браться за что-то серьезное, пока постоялец ужинает, не хотелось. Только разгонюсь, и надо будет все бросать и идти забирать у него посуду. Мыть в этот раз придется самой, девчонкам и без меня мытья хватит. Займусь прописями, пожалуй. Ярмарка ярмаркой, а домашку делать надо.
Неграмотный – тот же слепой, писали на плакатах первых советских лет. Но только сейчас, на собственной шкуре, я по-настоящему почувствовала, как это верно.
Каждая бумажка, которую я не могу прочитать сама, это деньги. За прошение заплати писарю. За прочтение ответа – заплати грамотею. За договор – заплати тому, кто растолкует, не надули ли тебя. И ведь надуют, если поймут, что сама не разумеешь.
Поэтому мне кровь из носу нужна грамота. Громов учит меня бесплатно. Если завтра с утра вместо прописи я предъявлю ему чистый лист, он не станет со мной нянчиться. Просто молча заберет бумагу и перья – его бумагу и перья, между прочим – и прекратит занятия. Будет в своем праве: никому не нравятся ленивые и неблагодарные ученики.
Я поставила на стол все светцы, которые нашла в комнате, разложила прописи.
Вспоминаем первый класс. Палочки, крючочки.
Перо скрипнуло и брызнуло кляксой. Я ругнулась.
Перо – тонкое и скользкое – норовило выкрутиться из пальцев. Руки сводило. Заныла спина – я заставила себя выпрямиться, как учили когда-то в школе, но помогло слабо, похоже, перенапряженные мышцы начали перекашивать остальные.
Там, внизу, девчонки возятся в щелоке и кипятке, а я тут каракули вывожу. Только голова – мой главный инструмент, а значит, придется вдолбить в нее грамоту.
Прозвонил колокольчик – можно забирать посуду. Я вылетела из-за стола с радостью первоклашки, дождавшегося звонка с урока.
Громов сидел в столовой, листая журнал. При моем появлении поднял глаза.
– Благодарю. Ужин был весьма достойный.
Да от него это почти ода.
– Благодарю. – Я коротко поклонилась и стала собирать тарелки.
– Десерт был… особенно необычным. Я начинаю думать, что очень неплохо вложил деньги.
– Я рада, что вам понравилось.
Он перелистнул страницы журнала.
– У вас весьма хорошо получается подражать столичным вкусам. Сперва клермонтское рукоделие, теперь десерт, который мне доводилось пробовать в домах, близких ко двору. У Разумовского повар – тевтонец, по слухам, – бережет рецепт этого блюда как зеницу ока, готовит собственноручно, не доверяя даже поварятам.
И что, спрашивается, ему ответить?
– Батюшка любил хорошо покушать. Вы заходили на нашу кухню и не могли не заметить этого.
– Я заметил, – кивнул Громов.
– Какое-то время батюшка держал лангедойльского повара. Не слишком долго – кулинарные шедевры не смогли компенсировать неумение варить обычные щи.
– На манер тех щей, которыми потчевала меня ваша тетушка в мой первый день в вашем доме? – поинтересовался он.
Я прикусила губу, чтобы не расхохотаться. В памяти всплыл неподражаемый запах переваренной капусты, сдобренной кислотой, жирная пленка на языке и ложка, торчащая из варева, как памятник кулинарной катастрофе.
– Примерно. Еда должна ложиться в живот комом, чтобы в сон клонило. Едва ли лангедойльский повар мог смириться с подобным отношением к высокому искусству.
– Я его понимаю, – кивнул Громов. – И рад, что вы сами взялись за стол. Это сделало мое пребывание в вашем доме куда… меньшим испытанием.
Ах ты зараза!
Пока я подбирала слова, чтобы вежливо высказать этому… все, что я думаю о его манере благодарить за ужин, он спросил:
– Так, стало быть, лангедойльский повар?
– Именно так. Батюшка его прогнал, но кое-какие рецепты остались.
– Записи?
Нет уж, на такую простую уловку я не попадусь.
– Можно и так сказать. Вот здесь. – Я постучала пальцем себе по виску.
Громов кивнул. Закрыл журнал.
– Доброй ночи, Дарья Захаровна. И не забывайте о нашем уроке в восемь утра.
– Я помню, Петр Алексеевич. Доброй ночи.
Кому доброй, а у кого еще работы полно.
На кухне пахло рыбой и яблоками. Девчонки – внизу, драят черную кухню. Тетка командует. Луша – та наверняка в центре событий, работает моральной поддержкой. А здесь – тепло и тихо.
Я взялась мыть посуду после Громова. У девчонок и без того работы выше головы. А мне – возможность спокойно подумать, пока руки занимаются привычной и не слишком сложной работой.
Завтра – день, в который надо успеть все. Черную кухню довести до ума. Начать пряники. Замесить, раскатать, нарезать, испечь. Пуд. Шестнадцать килограммов. На одной печи, в три противня. И, конечно же, что-нибудь пойдет не так, как всегда бывает на новом оборудовании. Так что можно и не мечтать о том чтобы уложиться в один день.
И при всем этом никто не отменял утренний урок и обязанность кормить постояльца. Он платит. И он не виноват, что что у меня пряничный аврал. Хотя после сегодняшнего «испытания» так и тянет подать ему на ужин сухарь и кружку воды.
Ладно. Не сухарь.
Завтрак – простой и быстрый. Яйца на сметане: обжарить лук, залить сметаной, разбить сверху яйца, сунуть в печь. Как прихватится – положить немного топленого масла и присыпать сыром – и снова в печь. В теории – пока не схватится корочка, но здесь сыры другие, мягкие, корочку не дадут. Так что пока не расплавится. Этого времени как раз хватит чтобы подсушить гренки. Чай он заварит себе сам – не зря вместо утренней гимнастики таскается с самоваром. К чаю – остатки штруделя, к завтраку это допустимо.
Обед – не моя забота, днем постоялец на службе в городе. И на том спасибо.
Ужин. Тут деваться некуда – надо три перемены, как говорят здесь, а по-простому – первое, второе и десерт. Значит опять что-то, что простоит весь день в печи и от этого станет только краше.
У меня остались рыбные головы и хвосты, мелкая рыбешка и пара вполне приличных рыбин. Значит, уха. Бульон поставлю с вечера. Днем нужно будет только процедить, добавить рыбное филе и картошку. Рыбу почищу и присыплю солью с перцем прямо сейчас, до завтра доживет под подоконником.
Второе. Гречка с куриными потрохами плюс грибы. Тоже можно собрать с вечера и пусть себе томится, и желудки и сердечки от долгой готовки только мягче станут. Печенка пересохнет, поэтому печенки я пока оставлю на холоде, а вечером быстро обжарю с луком на сале и вмешаю в кашу.
Десерт… Ну что ж, Петр Алексеевич, сами напросились. Будет вам полено. С классическим рождественским возиться некогда, поэтому возьму другой рецепт, попавшийся мне в старом – изданном еще до моего рождения – журнале. Советская женщина, кажется. Рядом с рецептом была статья, предлагающая варианты новогодних подарков для членов семьи – и я с горькой усмешкой подумала, что как минимум от этой проблемы я избавлена.
Интересно, а дарят ли друг другу подарки на солнцеворот?
Ладно, об этом я подумаю потом. Сейчас – дело. Начнем с бисквита.
Значит, белки отдельно, желтки отдельно. Сахара по-минимуму, только чтобы стабилизировал пену – хоть постоялец и платит, едва ли его порадует десерт по цене чугунного моста. Компенсирую сладость пропиткой на патоке. Растереть желтки с толикой сахара. Взбить белки. Работать венчиком совсем не то, что миксером, но с другой стороны мне сейчас и идеальные твердые пики не нужны. Теперь выложить белки на желтки и аккуратно, ситом, по частям всыпать муку. И перемешивать тоже аккуратно – вилкой, снизу вверх, плавными движениями, чтобы как можно больше воздуха осталось в тесте.
Противень я смазала смальцем и присыпала мукой. Вылила на него бисквит и сунула в печь. Тонкий, не больше четверти часа будет печься. Но и эти четверть часа можно использовать с толком.
Залить соленые грузди водой, пусть лишняя соль уходит. Перебрать потроха. Печенки – отдельно, на завтра. Сердечки – срезать жир и сосуды. С желудками пришлось повозиться – разрезать, снять пленки, промыть. Промыть гречку.
