Наталья Шнейдер "Хозяйка пряничной лавки – 2"

– Я разворачиваюсь. Спокойно так, не торопясь. К Фролу, говорю, пойду. Фрол хоть и плут, а старуху обирать не станет.

– И? – выдохнула Нюрка. Глаза ее горели, даже при лучине видно.

– Ну куда он денется! Ладно, кричит, ладно. Ржаную – девяносто. Крупитчатую – отруб сорок. Но чтоб без дальнейшего!

Тетка выбралась на площадку второго этажа и привалилась к стене. Лицо красное, но довольное.

– Больше чем полтину сэкономила. На четырех пудах. А он еще и в мешки сам ссыпал, и на санки сам взвалил. Потому как совестно стало!

– Тетушка, да ты просто гений торговли! – искренне восхитилась я.

– Что за гений такой, – насторожилась она.

– Это значит, кому господь талант дал. Кому книжки слагать, кому картины рисовать. А ты – гений торговли.

Тетка открыла рот, закрыла. Пожевала губами. Потом махнула рукой.

– Скажешь тоже. Гений. Это не гений, а нужда научит. Поживи с мое на чужих хлебах, еще не так заторгуешься.

Она остановилась на площадке перед кухонной дверью. Потянула носом.

– А пахнет-то вкуснотищей какой!

– Немножко погоди, тетушка. Сейчас рыбу пожарим и все вместе поужинаем, прежде чем постояльцу еду подавать. Мы с тобой, Нюрка и Парашка.

– Что за Парашка? – взвилась она. – Опять девку приблудную подобрала?

Глава 4

4.1

– Тетушка, – начала было я.

– Что «тетушка»? Опять скажешь: «ты же добрая»? Пойдут по городу слухи, что Дашка Ветрова всех бродяжек подбирает – никакой доброты не хватит!

– Не пойдут, барыня Анисья Ильинична, – пискнула Нюрка. – Я никому не скажу и Парашке накажу никому не говорить.

– «Никому не скажу», – передразнила тетка. – Да ты вообще…

– Тетушка, что ты добрая, я повторять не буду, – перебила ее я. – И вообще, только сегодня ты сокрушалась, что раньше полный дом прислуги был, а сейчас никого.

– Так прислугу кормить надо и платить, а у нас…

– А у нас еды, слава богу, вдоволь. И денег на нее хватит. А все благодаря кому? – Я выразительно посмотрела на нее. – Тетушка, да ты сегодня только на муке больше половины отруба сторговала. Помнишь, как батюшка говорил: сберег – значит заработал!

Я была совершенно не уверена, что Дашин батюшка именно так и говорил, но звучало это вполне по-купечески.

– Именно что сберег! – Тетка потрясла у меня перед лицом узловатым пальцем. – А не растранжирил на…

– На еду для прилежных и работящих девушек, – подхватила я. – В самом деле, тетушка, на полтину этих двух две недели кормить можно. А пользы от них сколько! Сама же сказала, Нюрка старательная, убиралась как следует, а где не поняла – ты подсказала.

Тетка открыла рот – наверняка чтобы выдать про «дармоедок, которых ты на шею посадила», но осеклась. Моргнула, явно вспомнив: сама пять минут назад на лестнице хвалилась, как научила девчонку уму-разуму. И Нюрку хвалила за старательность. Начать ее ругать сейчас – значит признать, что она, Анисья Григорьева, своему слову не хозяйка. И учитель из нее никудышный. А этого теткина гордость допустить не могла.

– Ну… старательная, – буркнула она.

– Ты сама посуди, тетушка, в твои ли года на себе шесть пудов муки таскать! Шесть пудов, подумать только! Для этого руки молодые нужны. А тебе надо себя беречь, потому что опыта-то у тебя больше, чем у нас всех вместе взятых.

– Вот-вот. А ты все поперек сделать да сказать норовишь.

– Каюсь, тетушка. На то я и молодая. Доживу до твоих лет, стану рассудительной, прямо как ты. – Я обняла ее за плечи. – Но видишь, исправляюсь. Работниц вот нашла, чтобы тебе спину не гнуть. Теперь твое дело – приглядывать да командовать, пока девчонки кухню отмывают.

– Опять ты меня уболтала, Дашка. – Она покачала головой. – Я-то думала, ты вся в матушку, та поперек никому никогда слова не сказала, а ты все же в батюшку пошла. – Она вздохнула. – Хорошо ли оно – не знаю, какому мужу понравится жена поперечная?

– Да и бог с ним, с мужем, – отмахнулась я. – Пойдем, рыбу уже, поди, переворачивать надо.

Когда я открыла дверь на кухню, Парашка поднялась с лавки и низко поклонилась тетке.

– Спасибо вам, барыня Анисья Ильинична, – сказала она, не поднимая глаз, но так, чтобы каждое слово было слышно. – Век за вас за вашу доброту бога молить буду. Не извольте беспокоиться, я работу знаю. Грязи не боюсь, тяжестей тоже. А уж если что не так сделаю – так вы только скажите, я мигом исправлю.

– Ладно уж, молельщица. Сиди, пока за стол не позвали. А там поглядим. – Тетка хмыкнула. – В старые-то времена знаешь, как работников нанимали? За стол сажали: коли хорошо ест, то и работает хорошо. Вот и поглядим на тебя.

Нюрка хихикнула, но под строгим взглядом тетки сразу изобразила лицо кирпичом.

Я перевернула рыбу на сковородке. Вовремя: мука, в которой я ее обваляла, схватилась золотистой корочкой. Сейчас и вторая сторона дойдет. Потом поставлю жариться порцию для Громова и чуть-чуть подсушу в печи перед подачей. Хрустящая рыба и мягкий, кремовый гратен идеально дополнят друг друга.

Парашка снова опустилась на лавку, то и дело косясь в сторону печи.

– Руки мой и садись за стол, – велела я ей.

Она озадаченно посмотрела на свои чистые руки, но спорить не решилась.

– Вон туда садись, рядом с Нюркой, – приказала тетка.

Парашка судорожно сглотнула: запах от рассольника поплыл по всей кухне, и у бедной девчонки, кажется, живот свело. Она робко пристроилась на краю лавки.

Я переставила на стол чугунок с подогретым рассольником. Настоявшись со вчерашнего дня, он стал еще лучше. Я разлила наваристый суп по мискам.

Луша вспрыгнула на край стола. Я отломила ей ржаную корочку. Белка начала есть, смешно шевеля щеками.

– Хорошо как с морозцу-то горячего похлебать, – тетка взялась за ложку.

Она не торопилась, явно наслаждаясь трапезой. Парашка, кажется, очень старалась не показать, насколько она голодна, но миска опустела слишком быстро. Девчонка тщательно протерла ее хлебом. Я сделала вид, будто не замечаю этого. Нюрка тихонько пододвинула ей половину своей горбушки.

– Хлеба бери сколько хочешь, – сказала я. – Да только смотри, чтобы в животе места для второго хватило.

– Эх, в былые-то времена по пять перемен подавали, – вздохнула тетка.

– А мы и тремя обойдемся, – улыбнулась я, притворяясь, будто не вижу, как Парашка утащила со стола пододвинутую подругой горбушку и спрятала в карман фартука.

Привыкнет. Отъестся потихоньку.

– А то растолстеем и будем по лестнице скатываться как колобки.

Тетка покачала головой:

– Да уж тебе-то потолстеть не помешает.

Я начала раскладывать по мискам гратен. Луша сунулась к блюду. Я легонько стукнула пальцем ей по лапам.

– А это тебе не полезно. Погоди, сейчас сухое яблоко дам. И груши у тебя еще остались.

Луша обиженно цокнула, но больше в картошку не лезла, деловито занявшись яблоком.

Я отрезала половину штруделя, вторую оставила постояльцу. Когда блюдо с ним появилось на столе, воцарилось благоговейное молчание. Золотистая корочка, аромат печеных яблок и корицы. По ломтику на блюдце для каждой.

– Это что за диковинка? – подозрительно спросила тетка, разглядывая свой кусок. – Не то кулебяка, не то что. Теста и не видно почти. Никакой сытости, поди, нет.

– Для сытости – суп да каша. А сладкое – для души.

Тетка ковырнула свой кусок, задумчиво прожевала.

– Ишь ты, прямо во рту тает. Не зря ты, оказывается, Дашка, у мужа в доме готовить училась. – Она принялась за штрудель с удвоенным энтузиазмом.

Девчонки ели молча. Только облизав с пальцев крошки, Нюрка сказала:

– Барыня, такое, наверное, только самой государыне подают. Вкусно-то как!

– Может, и подают, – согласилась я. – Может, и повкуснее чего подают.

– Вкуснее быть не может, – прошептала Парашка и, густо покраснев, уставилась на столешницу.

– Добавки надо? – спросила я, пытаясь изобразить невозмутимость. Не в первый раз мне доводилось слышать похвалу своей работе, но почему-то никогда это не смущало меня так, как сегодня.

Обе девчонки с сожалением посмотрели на блюдо.

– В меня больше не влезет. Даже крошечка, – вздохнула Нюрка.

– Ну, значит, завтра с чаем доедим.

Внизу стукнула дверь. Постоялец вернулся.

4.2

– Поели, а теперь за работу, – распорядилась я. – Нюрка, помоги мне постояльцу накрыть. Тетушка, сделай милость, посуду нашу пока щелоком залей, чтобы не засыхала, и покажи Парашке, чем на черной кухне заняться.

Работа сама себя не переделает.

Вроде совсем немного я здесь, а руки расставляли блюда на комоде уже привычно. Накрыть клошем. Укутать полотенцем. Скатерть. Приборы.

Я осторожно постучала в дверь.

– Ужин подан, Петр Алексеевич.

– Вы вовремя. Благодарю, – донеслось из-за двери.

Мы с Нюркой спустились вниз. Парашка уже натаскала и кипятка, и холодной воды, развела щелок. Мне оставалось только поделить фронт работ. Одной – «грязную» грязь: копоть, паутину, полы, первый проход по столу, отчистить проржавевшие противни. Второй – пищевой контур. Посуда, утварь, которая будет контактировать с тестом.

– Ты иди, Дашка, иди наверх, постояльца и завтра потчевать надо, – заявила мне тетка. – А мы тут сами управимся. Я в печку дров подкину тихонько да квашню пока пропарю. Посуду переберу: что еще годное, а что совсем никуда. А как девки листы железные отчистят, я их маслицем промажу да в печь. Всем работы хватит. А ты ступай давай.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, – козырнула я.

Нюрка хихикнула. Тетка погрозила мне кулаком.

– Много воли взяла, я погляжу.

Но голос у нее был довольный.

Браться за что-то серьезное, пока постоялец ужинает, не хотелось. Только разгонюсь, и надо будет все бросать и идти забирать у него посуду. Мыть в этот раз придется самой, девчонкам и без меня мытья хватит. Займусь прописями, пожалуй. Ярмарка ярмаркой, а домашку делать надо.

Неграмотный – тот же слепой, писали на плакатах первых советских лет. Но только сейчас, на собственной шкуре, я по-настоящему почувствовала, как это верно.

Каждая бумажка, которую я не могу прочитать сама, это деньги. За прошение заплати писарю. За прочтение ответа – заплати грамотею. За договор – заплати тому, кто растолкует, не надули ли тебя. И ведь надуют, если поймут, что сама не разумеешь.

Поэтому мне кровь из носу нужна грамота. Громов учит меня бесплатно. Если завтра с утра вместо прописи я предъявлю ему чистый лист, он не станет со мной нянчиться. Просто молча заберет бумагу и перья – его бумагу и перья, между прочим – и прекратит занятия. Будет в своем праве: никому не нравятся ленивые и неблагодарные ученики.

Я поставила на стол все светцы, которые нашла в комнате, разложила прописи.

Вспоминаем первый класс. Палочки, крючочки.

Перо скрипнуло и брызнуло кляксой. Я ругнулась.

Перо – тонкое и скользкое – норовило выкрутиться из пальцев. Руки сводило. Заныла спина – я заставила себя выпрямиться, как учили когда-то в школе, но помогло слабо, похоже, перенапряженные мышцы начали перекашивать остальные.

Там, внизу, девчонки возятся в щелоке и кипятке, а я тут каракули вывожу. Только голова – мой главный инструмент, а значит, придется вдолбить в нее грамоту.

Прозвонил колокольчик – можно забирать посуду. Я вылетела из-за стола с радостью первоклашки, дождавшегося звонка с урока.

Громов сидел в столовой, листая журнал. При моем появлении поднял глаза.

– Благодарю. Ужин был весьма достойный.

Да от него это почти ода.