Закрыв глаза, я напряглась в ожидании его ответа, но долгое время слышала только мучительную тишину. Потом раздался его вздох, потом скрип кожи, словно Лютер усаживался поудобнее. Потом снова воцарилась тишина.
Боги, это было хуже нравоучений. Лютер сделал вдох, и я снова напряглась.
– Об этом не беспокойся. С Эмонном я справлюсь.
Подняв голову, я перехватила взгляд, лишенный осуждения и упрека. Он был скорее… мягким. Понимающим.
И, может, немного грустным.
– У моего очаровательного кузена странный талант выуживать секреты, которые другие предпочли бы не раскрывать. На определенном этапе это случается с каждым членом семьи. Считай это обрядом посвящения в Дом Корбуа.
Я захлопала глазами. По старой привычке я задумалась над мотивами Лютера, но мои подозрения быстро растворились в апатии. По неведомой причине приятно было вести с ним разговор, не обреченный закончиться кровопролитием.
– А может у Эмонна случайно оказаться еще и странный талант держать чужие секреты при себе? – спросила я.
Лютер хохотнул:
– Я с ним поговорю. Если нужно, я могу быть очень убедителен.
Вздохнув, я бессильно откинулась на спинку стула:
– Спасибо.
Мягкость исчезла из взгляда Лютера, сменившись характерной сосредоточенностью.
– Этот смертный, он знает о королевской короне?
– Пока нет. – Я пожала плечами и потупилась. – Я даже не уверена, что он теперь захочет на мне жениться.
– Потому что теперь ты королева?
– Потому что теперь я Потомок.
– Ты всегда была Потомком.
– Он этого не знал. Я этого не знала.
Лютер нахмурился:
– Правда не знала?
– До прошлой ночи не знала. Подозрения у меня, наверное, были, но по-настоящему я в это не верила.
– Поэтому ты была расстроена?
Я не ответила – не могла ответить, не сломав стены, которые так старательно воздвигала моя психика, чтобы держать меня в руках.
Я откашлялась: нужно было сменить тему.
– Расскажи мне о моей матери.
Лютер стал держаться иначе.
Он выпрямил спину, сложил руки, переплел пальцы так, что костяшки побелели:
– Сперва скажи, что тебе известно.
– Мы договаривались не так.
– Я согласился рассказать тебе то, что могу. Я обещал твоей матери утаить некоторые вещи от тебя. Если пойму, что тебе из…
– Моя мать хотела, чтобы ты хранил от меня секреты?
– Да.
– Почему?
Лютер взглянул на меня с любопытством:
– Разве это не очевидно? Она наверняка знала, кто ты.
– Мама не утаила бы это от меня, – возразила я, но едва эти слова сорвались с губ, поняла, что больше не верю в них.
– Она была непреклонна в желании не пускать тебя в наш мир.
– Потому что он опасен.
– Тогда почему она отправила твоего брата в академию Потомков? Ты правда веришь, что она пеклась о его безопасности меньше, чем о твоей?
Ответить я не могла. Я задавала маме тот же самый вопрос, и ответ всегда получала одинаковый: «Просто доверься мне, моя маленькая воительница. Я знаю, что делаю». В то время я винила в этом двойные стандарты в воспитании мальчиков и девочек, но сейчас…
– Меня удивляет лишь то, что это так долго сходило ей с рук. – Во взгляде Лютера сверкало что-то лихое и дурманящее. – Я догадался сразу же, как тебя увидел. Хотя должен признать, что, услышав заверения Моры в том, что ты родилась с карими глазами, начал сомневаться. Нужно было понять, что она готова соврать, чтобы тебя защитить.
– Мора не соврала. Я впрямь родилась с карими глазами.
Лютер резко наклонил голову набок:
– Это невозможно.
– Я помню свои глаза, Лютер. И свои волосы. Они были того же цвета, что у Теллера. Тем более у Потомков глаза голубые, даже у полукровок.
– Это только у Потомков Люмноса. У каждой из девяти династий определенный цвет глаз. В Арборосе он зеленый, в Монтиосе – фиолетовый, в Фортосе – красный…
– А серый у кого-то есть?
Нижняя челюсть Лютера задвигалась, словно он пережевывал мысли, которые не был готов выплюнуть.
– Нет, – ответил он, и в коротком слове чувствовалась недосказанность. – Но на тебе корона Блаженной Матери. И я видел, как тебе подчиняются ее свет и тень.
– Может, магия ошиблась.
– Магия не ошибается.
– Если она так непогрешима, то почему требует, чтобы я билась с кем-то не на жизнь, а на смерть, дабы доказать, что я ее достойна?
– Она и не требует, – просто ответил Лютер. – Оспаривание – нововведение. До Кровавой войны Дома постоянно убивали монарха, чтобы попробовать стать следующими избранными. На какое-то время это повергло королевство в хаос. Оспаривание стало компромиссом, положившим этому конец. Теперь Дома получают одну попытку сместить нового монарха и если терпят неудачу, то должны признать права этого монарха и не вмешиваться в его правление.
– А если я не соглашусь на Оспаривание? Я по-прежнему буду считаться королевой?
– Да. – Ответ Лютера получился быстрым и на удивление решительным. – Ты Королева, пока не испустишь дух.
– Но? – настойчиво спросила я.
– Но… – Лютер вздохнул. – Твои планы будет почти невозможно осуществить без поддержки Домов, оставшихся восьми монархов и армии Эмариона. – Лютер помрачнел. – А у меня такое чувство, что планов у тебя громадье и ты намерена их реализовать.
Прищурившись, я обдумывала его ответ. Слова Лютера были советом или очередной зашифрованной угрозой?
Лютер встал, обошел вокруг стола, потом наклонился и уперся руками в поручни моего стула, пригвождая меня к месту. У меня сердце замерло от его близости.
– Ваше Величество, какими бы ни были ваши планы, я могу помочь, – пророкотал Лютер. – Я найду способ это доказать.
Я прижалась к высокой спинке стула, отчаянно стараясь сохранить дистанцию между нами:
– Ты больше всех выиграешь от моего провала. С какой стати мне тебе доверять?
– Твоя мать мне доверяла.
– Нет, моя мать тебя шантажировала и теперь, вероятно, мертва из-за этого.
– Я помогал твоей матери задолго до того, как она узнала мои секреты. И я очень сомневаюсь, что она мертва.
Погасшая искра снова засияла в глубине моей души и прорезала тени – возродилась надежда.
Я прижала ладони к груди Лютера и, потеснив его, вскочила:
– Мама жива? Ты уверен?
– Полной уверенности ни в чем нет. Но зная, куда она направлялась, убегая отсюда… Да, я сказал бы, что она жива.
Пульс у меня подскочил так, что комната закружилась.
– Куда она направлялась? Она еще там? Она?..
Лютер взял меня за плечи и осторожно подтолкнул обратно к стулу:
– Сначала скажи, что тебе известно.
– Лютер, пожалуйста…
– Сядь.
Я смотрела на него с мольбой и отчаянием, но стальная решимость Лютера предупреждала, что упрашиванием ничего не добиться.
Я без сил опустилась на стул.
– Скажи, что тебе известно, – повторил Лютер.
– Мне известно, что ты договаривался о сделке между моей матерью и королем, чтобы Теллер учился в академии Потомков при условии, что мама станет работать на короля до конца своих дней. Не только как целительница, а выполнять любые приказы короля.
Лютер странно на меня посмотрел:
– А еще?
– А еще мне известно, что в день ее исчезновения вы ссорились. Мама угрожала раскрыть твой секрет, если ты не согласишься с ее требованиями.
– А еще?
Я нервно сглотнула:
– Это все.
– Это все, что ты знаешь? – Лютер насупился. – Ты даже не знаешь секрет? Или то, как Орели его раскрыла? А хотя бы с кем она работала, знаешь?
Горячий румянец залил мне щеки. Как мог он знать о моей матери куда больше, чем я?
Лютер поскреб подбородок, его спокойствие надламывалось.
– Я думал, она хотя бы… Когда ты сказала, что занимаешь ее место, я решил… – Он провел руками по волосам, и несколько черных прядок выпало у него из хвоста.
– Лютер, скажи мне, где она! – потребовала я, снова вскакивая на ноги.
Он начал расхаживать по комнате, плотно сцепив руки за спиной. Стоило мне встать у него на пути, Лютер просто менял направление. Он даже в глаза мне взглянуть не желал.
– Я думал, что смогу рассказать тебе хоть что-то, не нарушая обещание, – пробормотал он. – Проклятье, ты возненавидишь меня за это, но я не могу.
Оцепенение сменилось паникой: я чувствовала, что столь желанные ответы ускользают от меня.
– Но… но ведь ты сказал… ты поклялся!
– Я сказал, что поделюсь с тобой тем, чем волен поделиться. Я и не представлял… – Казалось, Лютер искренне огорчен. – Ты слишком много не знаешь. Все, что я скажу, будет предательством по отношению к Орели.
Ожило отчаяние вчерашнего вечера, разверзлась бездна у моих ног, и меня подталкивало к ее краю. Я рванула вперед, бросилась на Лютера и вцепилась ему в грудь, стиснув плотные, как гранит, мышцы. Он был единственной нитью, связывающей меня с матерью, и я хваталась за него, как за спасательный трос в бурном море.
– Пожалуйста, Лютер! Это моя мама. Она мне нужна.
Что-то надломилось в нас обоих.
Я почувствовала это инстинктивно. В лице Лютера я увидела тьму такой глубины, что у меня сердце сжалось. Каким-то образом мои слова разбередили скрытую рану, мучившую его так же сильно, как меня – исчезновение мамы.
