– Я согласился рассказать тебе то, что могу. Я обещал твоей матери утаить некоторые вещи от тебя. Если пойму, что тебе из…
– Моя мать хотела, чтобы ты хранил от меня секреты?
– Да.
– Почему?
Лютер взглянул на меня с любопытством:
– Разве это не очевидно? Она наверняка знала, кто ты.
– Мама не утаила бы это от меня, – возразила я, но едва эти слова сорвались с губ, поняла, что больше не верю в них.
– Она была непреклонна в желании не пускать тебя в наш мир.
– Потому что он опасен.
– Тогда почему она отправила твоего брата в академию Потомков? Ты правда веришь, что она пеклась о его безопасности меньше, чем о твоей?
Ответить я не могла. Я задавала маме тот же самый вопрос, и ответ всегда получала одинаковый: «Просто доверься мне, моя маленькая воительница. Я знаю, что делаю». В то время я винила в этом двойные стандарты в воспитании мальчиков и девочек, но сейчас…
– Меня удивляет лишь то, что это так долго сходило ей с рук. – Во взгляде Лютера сверкало что-то лихое и дурманящее. – Я догадался сразу же, как тебя увидел. Хотя должен признать, что, услышав заверения Моры в том, что ты родилась с карими глазами, начал сомневаться. Нужно было понять, что она готова соврать, чтобы тебя защитить.
– Мора не соврала. Я впрямь родилась с карими глазами.
Лютер резко наклонил голову набок:
– Это невозможно.
– Я помню свои глаза, Лютер. И свои волосы. Они были того же цвета, что у Теллера. Тем более у Потомков глаза голубые, даже у полукровок.
– Это только у Потомков Люмноса. У каждой из девяти династий определенный цвет глаз. В Арборосе он зеленый, в Монтиосе – фиолетовый, в Фортосе – красный…
– А серый у кого-то есть?
Нижняя челюсть Лютера задвигалась, словно он пережевывал мысли, которые не был готов выплюнуть.
– Нет, – ответил он, и в коротком слове чувствовалась недосказанность. – Но на тебе корона Блаженной Матери. И я видел, как тебе подчиняются ее свет и тень.
– Может, магия ошиблась.
– Магия не ошибается.
– Если она так непогрешима, то почему требует, чтобы я билась с кем-то не на жизнь, а на смерть, дабы доказать, что я ее достойна?
– Она и не требует, – просто ответил Лютер. – Оспаривание – нововведение. До Кровавой войны Дома постоянно убивали монарха, чтобы попробовать стать следующими избранными. На какое-то время это повергло королевство в хаос. Оспаривание стало компромиссом, положившим этому конец. Теперь Дома получают одну попытку сместить нового монарха и если терпят неудачу, то должны признать права этого монарха и не вмешиваться в его правление.
– А если я не соглашусь на Оспаривание? Я по-прежнему буду считаться королевой?
– Да. – Ответ Лютера получился быстрым и на удивление решительным. – Ты Королева, пока не испустишь дух.
– Но? – настойчиво спросила я.
– Но… – Лютер вздохнул. – Твои планы будет почти невозможно осуществить без поддержки Домов, оставшихся восьми монархов и армии Эмариона. – Лютер помрачнел. – А у меня такое чувство, что планов у тебя громадье и ты намерена их реализовать.
Прищурившись, я обдумывала его ответ. Слова Лютера были советом или очередной зашифрованной угрозой?
Лютер встал, обошел вокруг стола, потом наклонился и уперся руками в поручни моего стула, пригвождая меня к месту. У меня сердце замерло от его близости.
– Ваше Величество, какими бы ни были ваши планы, я могу помочь, – пророкотал Лютер. – Я найду способ это доказать.
Я прижалась к высокой спинке стула, отчаянно стараясь сохранить дистанцию между нами:
– Ты больше всех выиграешь от моего провала. С какой стати мне тебе доверять?
– Твоя мать мне доверяла.
– Нет, моя мать тебя шантажировала и теперь, вероятно, мертва из-за этого.
– Я помогал твоей матери задолго до того, как она узнала мои секреты. И я очень сомневаюсь, что она мертва.
Погасшая искра снова засияла в глубине моей души и прорезала тени – возродилась надежда.
Я прижала ладони к груди Лютера и, потеснив его, вскочила:
– Мама жива? Ты уверен?
– Полной уверенности ни в чем нет. Но зная, куда она направлялась, убегая отсюда… Да, я сказал бы, что она жива.
Пульс у меня подскочил так, что комната закружилась.
– Куда она направлялась? Она еще там? Она?..
Лютер взял меня за плечи и осторожно подтолкнул обратно к стулу:
– Сначала скажи, что тебе известно.
– Лютер, пожалуйста…
– Сядь.
Я смотрела на него с мольбой и отчаянием, но стальная решимость Лютера предупреждала, что упрашиванием ничего не добиться.
Я без сил опустилась на стул.
– Скажи, что тебе известно, – повторил Лютер.
– Мне известно, что ты договаривался о сделке между моей матерью и королем, чтобы Теллер учился в академии Потомков при условии, что мама станет работать на короля до конца своих дней. Не только как целительница, а выполнять любые приказы короля.
Лютер странно на меня посмотрел:
– А еще?
– А еще мне известно, что в день ее исчезновения вы ссорились. Мама угрожала раскрыть твой секрет, если ты не согласишься с ее требованиями.
– А еще?
Я нервно сглотнула:
– Это все.
– Это все, что ты знаешь? – Лютер насупился. – Ты даже не знаешь секрет? Или то, как Орели его раскрыла? А хотя бы с кем она работала, знаешь?
Горячий румянец залил мне щеки. Как мог он знать о моей матери куда больше, чем я?
Лютер поскреб подбородок, его спокойствие надламывалось.
– Я думал, она хотя бы… Когда ты сказала, что занимаешь ее место, я решил… – Он провел руками по волосам, и несколько черных прядок выпало у него из хвоста.
– Лютер, скажи мне, где она! – потребовала я, снова вскакивая на ноги.
Он начал расхаживать по комнате, плотно сцепив руки за спиной. Стоило мне встать у него на пути, Лютер просто менял направление. Он даже в глаза мне взглянуть не желал.
– Я думал, что смогу рассказать тебе хоть что-то, не нарушая обещание, – пробормотал он. – Проклятье, ты возненавидишь меня за это, но я не могу.
Оцепенение сменилось паникой: я чувствовала, что столь желанные ответы ускользают от меня.
– Но… но ведь ты сказал… ты поклялся!
– Я сказал, что поделюсь с тобой тем, чем волен поделиться. Я и не представлял… – Казалось, Лютер искренне огорчен. – Ты слишком много не знаешь. Все, что я скажу, будет предательством по отношению к Орели.
Ожило отчаяние вчерашнего вечера, разверзлась бездна у моих ног, и меня подталкивало к ее краю. Я рванула вперед, бросилась на Лютера и вцепилась ему в грудь, стиснув плотные, как гранит, мышцы. Он был единственной нитью, связывающей меня с матерью, и я хваталась за него, как за спасательный трос в бурном море.
– Пожалуйста, Лютер! Это моя мама. Она мне нужна.
Что-то надломилось в нас обоих.
Я почувствовала это инстинктивно. В лице Лютера я увидела тьму такой глубины, что у меня сердце сжалось. Каким-то образом мои слова разбередили скрытую рану, мучившую его так же сильно, как меня – исчезновение мамы.
Его сердце бешено колотилось под моей дрожащей ладонью.
Заговорил Лютер сбивчиво, будто за абсолютно каждое слово приходилось сражаться:
– На деле никакой сделки не было. Орели хотела отдать твоего брата в академию Потомков, и я согласился, потому что… – Лютер покачал головой. – Неважно. Никакой платы не взималось. Сделку мы заключили для видимости, чтобы никто не задавал вопросы. Даже король ничего не знал – только я. А потом…
Лютер замялся, и я затаила дыхание. Я даже шевельнуться не решалась из страха, что он передумает.
– Я застиг твою мать за шпионажем. Она собирала во дворце информацию. Я выяснил это и предъявил ей претензию.
– Тот спор, – потрясенно проговорила я. – Когда я вас увидела…
– Нет, претензии я предъявлял Орели раньше, за несколько месяцев до ее исчезновения. Я очень злился, хотел лишить ее доступа во дворец, но у нас с ней была… – Лютер потупился, кадык у него заходил ходуном, – …общая цель, которую я не мог игнорировать. Поэтому я позволил Орели остаться и помог ей.
Моя мать шпионила за королем.
И Лютер помог ей. Он мог казнить ее за измену, но помог ей.
Ладони Лютера нежно обхватили мне плечи, наши тела переплелись в странном интимном объятии. Он крепко держал меня на месте, а я льнула к нему, каждый из нас безмолвно умолял другого не убегать.
– В день, когда ты увидела нашу ссору, Орели попросила меня о помощи. Она хотела посетить место, в которое смертные не допускаются, и знала, что я могу доставить ее туда.
– Куда?
Свет в его глазах погас.
– Это я сказать тебе не могу, прости. Эту черту я не переступлю.
– Нет! – Мои пальцы стиснули рубашку Лютера. По прошествии стольких месяцев я вплотную приблизилась к тому, чтобы найти маму. Я могла умолять, если понадобится. Я могла рыдать или унижаться. Я могла броситься Лютеру в ноги. Ради мамы я ни перед чем не остановилась бы. – Я твоя королева, разве не мне ты должен быть верен?
– Я верен тебе. Больше, чем ты думаешь. – Пронзительный взгляд Лютера горел невероятным упорством. – Я готов принять любое наказание, которое ты назначишь. Высеки меня. Заточи в тюрьму. Изгони из семьи. Вышли из королевства, если понадобится. Но я дал обещание. – Лицо Лютера почти неощутимо приблизилось к моему. – А обещание я выполняю, Ваше Величество. Чего бы это ни стоило.
Вчерашняя Дием уничтожила бы его. Словами, или кинжалами, или магией, или всеми тремя способами сразу. Я закричала бы и поклялась бы заставить его заплатить.
Но еще вчерашняя Дием попросила Лютера дать ей обещание – обещание, оберегавшее все, чем я дорожила. Обещание Лютера было единственной имеющейся у меня гарантией того, что даже если клятая корона меня погубит, то любимые мною люди не пострадают.
Как ни пыталась я вызвать гнев, к которому привыкла, ничего не получалось. Я не могла ненавидеть Лютера за то, что он держит слово. Больше не могла.
– У меня нет вариантов убедить тебя рассказать мне, где она?
Лютер чуть заметно покачал головой:
– Прости.
Когда я вырывалась из его объятий, он сопротивлялся, но отпустил меня.
Я повернулась к нему спиной и подошла к столу, на котором стоял забытый завтрак:
– Уходи. Оставь меня.
Целую секунду ни один из нас не говорил ни слова и не сдвигался с места. Наконец застучали шаги Лютера, остановились, а потом скрипнула открытая дверь.
– Обещание свое я не нарушу, но могу предложить другое, – начал Лютер. – Если Орели не вернется до конца года, я сам отправлюсь за ней и верну сюда. Слово даю.
У меня аж сердце екнуло. До конца года оставалось два месяца. Если не погибну на Оспаривании и выдержу коронацию…
Я повернулась, чтобы ответить, но Лютер уже ушел.
