Два стража выступили вперед, чтобы к нам присоединиться.
– Эскорт не нужен, – заявила я, отмахиваясь от стражей, вопреки их осторожным неодобрительным взглядам. – Мы пойдем одни.
Проблема, как я вскоре поняла, заключалась в том, что я понятия не имела, где находятся королевские кабинеты. Элинор упоминала их во время экскурсии, но единственными местами во дворце, которые я могла найти самостоятельно и рассчитывать, что там меня не побеспокоят, были подземная тюрьма и мои покои.
Ни то, ни другое идеальным не было, но мне казалось, что, если отвести Генри в тюрьму с ее темными запертыми камерами, он вонзит мне нож в бок, не дав объясниться.
Значит, оставались мои покои.
По коридорам я шла, глядя прямо перед собой, слишком боясь оглянуться и увидеть ненависть в глазах Генри. В мыслях царил беспорядок, и я дошла почти до самого королевского крыла, прежде чем сообразила, что шагов Генри за собой больше не слышу.
Обернувшись, я увидела его футах в пятидесяти от меня, уставившимся на приоткрытые двери. То, что Генри увидел за ними, заворожило его настолько, что он даже не заметил, что я к нему подошла.
Вслед за Генри я заглянула в маленькую читальню. Лютер и Эмонн устроились в дальнем от нас углу и, понизив голоса, о чем-то оживленно беседовали.
У меня внутри все скрутило. Если Эмонн увидит, как Генри проскальзывает ко мне в комнату… Какие бы страшные тайны Эмонна ни знал Лютер, их вряд ли хватит, чтобы купить его деликатность.
Я схватила Генри за руку:
– Нам нужно идти. Нельзя, чтобы тебя здесь увидели.
Из читальни донесся грохот. Обернувшись, я увидела, что Эмонн злобно ухмыляется, при том, что Лютер схватил его за горло и пригвоздил к стене, заставив болтать ногами.
Тот разговор явно не заладился.
Я дернула Генри за рукав:
– Нам правда нужно идти.
– Это он. – Завороженный, Генри не шевелился. – Потомок, которого я видел… Убийца смертного паренька. Это он.
В груди у меня стало тесно.
Мысленно я уже осудила Лютера за тот ужасный поступок, но в душе цеплялась за надежду, что это недоразумение.
Теперь это стало фактом, от которого не скрыться. Генри никогда не простит меня, если узнает, что я пособничаю Потомку, которого он презирает настолько, что готов умереть за то, чтобы призвать его к ответственности.
– Он поплатится, – пообещала я. – Клянусь! Я позабочусь, чтобы он поплатился. Но я не смогу это сделать, если тебя здесь увидят.
Генри зло посмотрел на меня, потом снова на читальню – в его сузившихся глазах полыхал гнев.
– Ладно.
Я увела его в королевское крыло, но заметила группу стражей, болтающих перед моими покоями. Какими бы деликатными ни считали их Лютер и Элинор, рисковать жизнью Генри я готова не была. Я свернула за угол и затащила его в первую попавшуюся комнату.
Обернувшись, я увидела, что выражение лица Генри изменилось. Он глазел на парящую надо мной корону, и его гнев сменился чем-то более разрушительным.
– Ты королева, – прошептал Генри.
Страшно хотелось обнять его за шею и уткнуться ему в грудь. Хотелось повернуть время вспять, чтобы мы снова стали двумя наивными подростками, открывающими, во что может превратиться дружба, если сдобрить ее доверием и честностью, если дать ей немного времени.
«Дать немного времени» значило вырасти совсем не такими, как мы сейчас.
– Я не знала об этом! – взмолилась я. – Клянусь своей жизнью и жизнью Теллера, я понятия не имела!
Темные от недоверия глаза Генри впились в мои.
– Как такое возможно? Как ты могла не знать?
– У меня те же вопросы, уверяю тебя. Когда король умер, эта штуковина просто… появилась. Я думала, она выбрала смертную, пока… – Я вздрогнула, вспоминая подземную тюрьму. – По-настоящему я поняла все лишь вчера вечером.
Напряжение схлынуло с лица Генри – совсем чуть-чуть.
– Получается, дело в твоем родном отце?
– Это единственное объяснение. У моей матери карие глаза, и состарилась она слишком быстро, чтобы быть Потомком.
– Думаешь, она знала?
Этот вопрос я хотела задать маме больше всего на свете и больше всего на свете боялась получить на него ответ.
– У мамы были свои секреты, но мне с трудом верится, что она скрыла бы от меня такое. Самые важные и нужные вещи она нам всегда говорила.
– А как насчет порошка огнекорня? – спросил Генри. – Он часть этой аферы?
Я уже открыла рот, чтобы сказать «нет», но как было на самом деле?
Генри, на лице которого появилось какое-то непонятное выражение, отвернулся.
Целиком ту историю я не рассказывала никому, даже Теллеру, – лишь твердила, что у меня были страшные галлюцинации и огнекорень их остановил.
Но мама знала правду.
Много лет назад я, перепуганная крошка, рассказала всю правду только ей.
Я призналась, что в видениях могу заставить сияние свечей рисовать картины на потолке. Я могла выманить тени из углов комнаты и закутаться в них, как в теплое одеяло. Я могла заставить их плясать – сделать так, чтобы свет и тьма весело кружились в вальсе. Я сказала ей, что свет и тьма – мои друзья, мои безмолвные спутники, выполняющие любые мои прихоти.
В ответ на это мама объявила, что у меня болезнь, а малиновый порошок поможет мне вылечиться.
И он помогал, пока два месяца назад я не перестала его принимать. До того самого момента, когда голос, который Лютер называл божественностью, не стал призывать меня бороться.
– Меня сейчас стошнит, – простонала я, осознав всю силу маминого предательства.
Спотыкаясь, я подошла к столу и схватилась за его края, чтобы не упасть; а чтобы не вырвало, выдыхала через рот.
Ладонь Генри осторожно коснулась моей спины. Я сосредоточилась на том, как она ощущалась. Я льнула к ней, как свисающая со скалы веревка.
– Порошок огнекорня явно сдерживал мое естество Потомка, – выдавила я из себя между судорожными вдохами. – И мама это знала. Она знала, что во мне просыпается магическая сила, поэтому…
– Порошок подавляет все связанное с Потомками?
Я посмотрела на Генри, в глазах которого появился хитрый блеск.
– О чем это ты? – спросила я.
– О других чертах Потомков. О силе, самоисцелении, долголетии, плотной коже и костях. Может огнекорень подавлять и их?
Я по-прежнему дышала с трудом, стараясь, чтобы меня не вывернуло:
– Точно не знаю. Вряд ли…
– Где она брала огнекорень? У тебя еще есть?
– Запасы я уничтожила несколько недель назад. Где мама брала порошок, не знаю, но я…
– Можешь достать еще? Или показать, как его готовить?
Я раскрыла рот, когда меня осенила догадка.
– Ты хочешь использовать порошок как оружие.
Генри замер. Его взгляд метнулся к короне, потом снова упал на меня. Мы смотрели друг на друга с неловким пониманием – и с вопросом.
Генри был Хранителем Вечнопламени, группы, занимающейся проникновением в среду Потомков и даже их уничтожением. Он показал мне лица мятежников, места их встреч, татуировку, которая использовалась как секретный знак членства.
А я оказалась не просто их врагом, а королевой их врагов. Я могла повязать и казнить за измену каждого из Хранителей. Для острастки я могла уничтожить даже их родных и близких. Законы Потомков позволяли наказывать смертных предателей любыми способами без ограничений.
Либо я могла отпустить Генри – забыть, что знала его, Хранителей и их дела, и молиться о том, чтобы никогда не стать объектом их козней. Я могла смотреть, как мой лучший друг, мужчина, который нравился мне как никто другой, навсегда уходит из моей жизни.
Либо…
– Могу попробовать достать еще порошка, – слабо предложила я.
Простейшие слова выражали все на свете: «Я выбираю тебя».
Генри нахмурился, внимательно изучая мою реакцию:
– Ты до сих пор хочешь нам помогать?
Я медленно поднесла руку к его лицу, опасаясь, что Генри остановит меня или отпрянет, как раньше, но он не шевелился, пока мои пальцы поглаживали ему щеку.
– Это по-прежнему я, Генри. Я по-прежнему Дием. И я… я по-прежнему люблю тебя. – Такие слова я ему еще не говорила.
Если честно, сказав их сейчас, я чувствовала больше стыда, чем страсти.
Но я была в отчаянии. В ужасающем, полнейшем отчаянии.
Моя мать сбежала, возможно, навсегда. Я уже разрушила свою карьеру целительницы и отношения с отцом. Привычная мне жизнь в Смертном Городе закончилась. Если потеряю Генри, что останется от меня?
Генри молчал, но в его взгляде читалась борьба между сердцем и разумом. Это зерно надежды я принялась отчаянно взращивать.
– Ты просил меня за тебя выйти, – напомнила я. Генри поморщился. Ударь он меня в грудь, было бы не так больно, но я гнула свое: – Если ты не передумал, мы могли бы заниматься этим вместе. Я могла бы использовать эту корону в помощь тебе. В помощь смертным.
Борьба в его лице медленно и осторожно превратилась в созерцание возможного будущего.
– Через пару дней состоится бал. Меня как новую королеву представят самым влиятельным Потомкам Люмноса. Соберутся представители всех Двадцати Домов, – торопливо и хрипло сказала я. – Ты мог бы прийти как мой сопровождающий, подслушать что-то полезное или…
– Или мы могли бы совершить нападение.
В словах Генри скрывался вызов. Еще один незаданный вопрос: «Как далеко ты готова зайти?»
– Собравшись вместе, они станут легкими мишенями, – проговорил Генри. – Мы могли бы выкосить их одним ударом.
Сразу вспомнилось нападение на оружейный склад. Стражи, которым я оказывала помощь, с обожженными до неузнаваемости лицами. Потомок, которого я нашла внутри склада, с горлом, вспоротым так жестоко, что его не спасли даже способности к самоисцелению. Перт, который сгорел бы заживо, не вытащи я его из здания.
Желудок словно наполнился густым жиром.
– Для нападения еще рановато. Королевской власти у меня не будет до самой коронации. Придется подождать до тех пор.
Я не знала, повелся ли Генри на мою отговорку. Я не знала, повелась ли на нее сама.
Генри медленно кивнул:
– Ты права. Этот козырь выкладывать чересчур быстро нельзя. Королева-Хранительница – очень хороший шанс, терять его не стоит.
Я облегченно выдохнула – пожалуй, слишком громко.
– Так ты пойдешь со мной на бал? Как мой суженый?
Генри снова замялся.
Внезапно меня с головой накрыли страх потерять Генри и потребность привязать его к себе душой и телом. Я крепко обвила руками его шею и прижалась к нему, поднимая голову повыше, пока наши лбы не соприкоснулись.
– Ты мне нужен. Без тебя я не справлюсь.
Взгляд Генри скользил по моему лицу, пылая взрывчатой смесью новой неуверенности и старой страсти. Его пальцы обвили мне талию, потом замерли.
– Пожалуйста, Генри! – взмолилась я. – Останься со мной. Правь со мной. Будь моим королем! – Мои слова возбудили нас обоих.
Тотчас начались поцелуи, прикосновения, мольбы, вздохи.
Мои губы впились в губы Генри, потом принялись странствовать по его коже, пока я кончиком языка клялась в вечной верности. Пальцы Генри запутались в моих волосах – я догадывалась, что он нащупывает корону и удивляется тому, что она так хорошо просматривается, но при этом эфемерна, как воздух.
Вот его ладони скользнули на тонкие бретели у меня на плечах, опустили их ниже и накрыли мои затвердевшие соски. Я негромко застонала, наслаждаясь и прикосновениями Генри, и облегчением, что он до сих пор желает меня, даже в гадкой, отвратительной ипостаси Потомка.
– Скажи это снова! – грубо велел Генри.
– Будь моим королем! – выпалила я, прижимая ладони к его лицу. – Первым смертным королем Люмноса.
