Я подчиняюсь, но недовольно виляю задом.
Или игриво…
Тут как посмотреть.
— А-ай, — еще один шлепок звучит в кромешной темноте. — О-ой, — вздрагиваю от напора умелых пальцев, утопающих во влаге.
По телу вязким сиропом разливается сладкая нега. Хорошо-хорошо становится. Так, как было много лет назад.
— Мм… Ай… Ой… — новая череда ударов. — Мм… — и шаловливые длинные Александровские пальцы опять во мне.
Не мужик, а крылатые качели, ей-богу!
— Ай… Ой… Мм… Ай… Ой… Мм…
— Не пойму, че ты там мычишь? Тебе нравится или нет? — зафиксировав мои бедра одной рукой, Илья шелестит фольгой.
— Продолжай уж, — стараюсь «держать лицо» сильной и независимой даже с голым, отшлепанным задом и под высоким градусом.
— «Продолжай уж»?.. — повторяет он без всякого энтузиазма. Даже немного оскорбленно. — Я пошел…
— Илья! — восклицаю, прогибаясь еще старательнее от невероятной силы желания. — Продолжай. Мне все нравится.
— Нравится? Как сильно тебе нравится? — издевается.
— Александров! Не борзей!
— Ладно… Продолжу уж… — говорит лениво и резко входит, удерживая мою талию. — Просто не люблю оставлять недоделанное.
Врет, перфекционист чертов! Меня обещал сделать счастливой и оставил.
Но сейчас об этом не хочется…
Сейчас в мои ягодицы с высокой периодичностью врезаются твердые как сталь бедра, а внутри все замирает от нетерпения. Каждая клеточка хочет только одного — освобождения от зуда, который сидит внутри. Давно сидит. Засиделся.
И вообще…
Почему это после развода предусмотрены только денежные алименты? Это просто несправедливо, мать твою! Я лично на жизнь себе заработаю, а вот секс мне где искать предлагается?.. Его за мозги не дают и даже на повышение сертификатом не дарят.
Несправедливо.
Секс-алименты от Александрова были бы весьма кстати. Жизнь заиграла бы новыми красками. Женское здоровье бы поправилось, психологическая стабильность настала, послеразводная самооценка взлетела бы до небес — в общем, одни плюсы. Точно говорю.
— О да… Чума! — сквозь зубы цедит Илья, оставляя горячие линии на спине от сильных ладоней. Спальня снова наполняется звуками и запахом секса. Стены, наверное, так же как и я, офонарели. Столько лет непорочного воздержания. — Подвигайся, как ты умеешь!
— Эм…
Ох, не заскрипеть бы!..
Покачиваю тазобедренными суставами, рисуя не то восьмерку, не то каракули, которые наши внуки обычно оставляют на новых обоях в гостиной. Попутно расстраиваюсь по этому поводу: все же ремонт дорогой. Ну и сварливая стала. Возраст.
Прикусив нижнюю губу, чувствую, как руки и ноги сводит дрожью, а внизу живота что-то взрывается.
— Ильюша… — стону, искрами рассыпаясь на простыню.
Оргазм оглушает и дезориентирует. Перед глазами белое марево. Птички поют.
Я, кажется, в раю? Так, мне пока рано. Я в уголочке постою, не разуваясь, и обратно.
— Вот так, Лель! — Александров ставит мировой рекорд по скорости забивания болта и порочно опаляет мою спину горячим дыханием, получая свою порцию удовольствия. — Мм… — тоже переходит на птичий.
Рядом падает тяжелое, натренированное тело.
— Мм, — единственное, что могу сказать, подбираясь к нему поближе, и утыкаюсь во влажное от пота плечо виском.
Восстанавливаем артериальное давление, глядя в потолок.
— Спасибо, — улыбаюсь, будто сметаны объелась.
После секса даже темнота ярче становится. Зрение, слух, вкус к жизни — все обостряется.
— Обращайся по-родственному! — Илья нагловато обнимает и убирает мои волосы от лица.
Я размышляю о том, какая же странная штука — жизнь. Тем более после маминой настойки и двухсерийного секса мозги легкие, как медицинская вата. Думать такими приятно. И не стыдно!
— Пенсионерам надо помогать, — добавляет бывший муж.
Я смеюсь.
Дурак какой!
— А я, по-твоему, тут молодежи помогаю?
— Да ты сама еще молодежь.
— А вот если серьезно, Илья. Почему мужчины нашего возраста выбирают кого помоложе?
— Оль…
— Да я без негатива. Чего нам делить? — окончательно схожу с ума. — Как сейчас говорят: если девица там Шолохова не читала или «А зори здесь тихие» не смотрела… О чем вообще с ней трахаться?
— Я хрен его знает. Сам Шолохова не читал. Я его курил по молодости. — усмехается.
— Это как?
— У деда воровал махорку. Он ее в «Тихий Дон» закручивал.
Я тоже хохочу и тянусь за одеялом, чтобы укрыть нас обоих. Кровь успокаивается, становится холодно и уже чуточку одиноко. Заранее.
— Анекдот есть в тему. Хочешь, Лель? — поглаживает мое плечо.
— Анекдоты я люблю… Ты ведь знаешь. Давай!
— Двадцатилетняя девушка провела ночь с сорокалетним мужиком. Наутро она рассказывает подружке: «С ровесниками — больше никогда. Это было нечто! Сначала целый час прелюдии, потом час секса, и всю ночь он мне стихи читал!» Мужик же жалуется другу: «Ну все как обычно. Час не вставал, потом час не мог кончить, в итоге всю ночь бессонница мучила».
Прикрыв глаза рукой, улыбаюсь и сонно зеваю.
— Тебе пора, Александров! — сообщаю, закутываясь в одеяло и еще сильнее жмусь к теплому, мужскому телу.
— Да сам знаю… Но как я пойду. У меня, вообще-то, радикулит… — подоткнув одеяло за моей спиной, Илья крепко меня обнимает и упирается подбородком в макушку. — А муравьиную кислоту ты всю выпила!
Глава 10. Ольга
Если ночью ты пила облепиховую настойку, весело резалась в блек-джек и позволила бывшему мужу себя трахнуть, знай: наутро тебя ждет страшное похмелье, которое притащит за собой жесточайшее чувство вины.
И да…
Остается надеяться, что память будет на твоей стороне и ты ничего не вспомнишь, но это не точно, потому что, продрав глаза, первое, что всплывает в голове, — это последний оргазм, который я испытала всего полтора-два часа назад.
Яркий, судорожный и весьма продолжительный.
Весьма-весьма — я бы сказала.
Что ж так паршиво?
–– Если ты есть, Бог, пожалуйста, услышь, — тихо-тихо шепчу под нос речитативом. — Не надо мне новую шубу, как у Собчак, на Новый год. Обойдусь, пожалуй. И аэрогриль с двумя чашами и сенсорной панелью тоже оставь себе. Говорят, в нем божественно получаются крылышки. Маленькое уточнение: куриные крылышки. Оставь бедных ангелов в покое. И вообще, это для справки. Бог! Миленький! Просто сделай так, чтобы мне все это приснилось. Лучше быть похотливой фантазеркой, чем жалкой бывшей, которая пустила козла в огород и разрешила вытоптать урожай.
— Что это ты там шепчешь, Чума? — сзади слышится насыщенный, густой баритон, и я понуро вздыхаю, чувствуя, как к позвоночнику прижимается стальная грудь.
Это все было. Было на самом деле.
Мы играли в карты. Потом трахались. Снова и снова. Я просыпалась оттого, что чувствовала на себе тяжелое тело, и загоралась как спичка. Это так странно: дотрагиваться до человека спустя десять лет. Видеть, как он изменился, но узнавать что-то свое.
— Заклинания шепчешь? — Илья ворчит. — Всегда знал, что ты ведьма.
Сам ты ведьма, Александров…
И ведьмака своего попридержи.
Иначе он мне поясницу в решето превратит.
— Оля… — хрипит на ухо Илья, теперь ласково поглаживая мой живот. Кожа под напором уверенных пальцев горит и полыхает, утягивая меня за собой в самое пекло. — Я тебя хочу, Лель, — в который раз меня удивляет.
Ну ладно, я в сексе уже много лет, так сказать, на чистом окладе и голом энтузиазме: без надбавок, премий и прочих выплат.
Оргазм для меня — вообще немыслимая роскошь.
Занятия любовью — в количестве не ниже, чем по стране.
Как с МРОТ. Чтоб не меньше, чем «среднее по больнице».
— Оленька, — схожу с ума от моего имени, которое вновь и вновь слетает с мужских губ, — Оленька…
Колючий подбородок цепляет мои волнистые волосы, а в районе сердца что-то трескается. До самого нутра этот голос добирается, ранит.
Сладко и больно.
Больно и сладко.
Одновременно.
Спать с бывшим мужем под градусом — еще куда ни шло. Трезвой я могу его только побить.
Проворные пальцы устремляются к месту сосредоточения всего женского, что во мне имеется. Как к электрическому щитку, который вот-вот взлетит на воздух вместе со всем домом и дымящимся чердаком.
Сквозь накатывающие волны удовольствия слышу шелест фольги.
— Подними ногу и прогнись, Лель! — приказывает Александров. Я послушно выполняю и жду. — Умница, Чума. Ну какая же ты у меня умница-девочка, — продолжает нашептывать, заполняя меня до предела.
Я подаюсь назад, нанизываясь на горячий ствол.
«Девочка»… Тяжело вздыхаю.
Только он меня так называл. Только с ним я себе позволяла ею быть. С остальными я либо Олька или Ольга Александровна, либо мамулик, либо «женщина, а это вы к терапевту последняя? Если что, я за вами буду».
— Илья, — шепчу, поглаживая короткие волоски на крупных запястьях.
«Это последний раз», — клянусь себе. Получается, пятая клятва со вчерашнего вечера. Надо признаться, с честностью у меня не очень.
Так вышло.
После жаркого секса Александров прикрывает глаза и улыбается, думая о чем-то своем, а я бросаю короткий взгляд на мускулистое тело и неохотно поднимаюсь.
Бреду в душ, сдвигаю оранжерею из цветов.
Если бы в мире существовал чан с запахом Ильи Александрова, то, клянусь, я совершила там омовение этой ночью. Тру тело мочалкой, потом скрабом с маслом и снова ожесточенно вожу мочалкой по коже — все бесполезно.
К концу водных процедур душу охватывает безнадега. Переспать с бывшим? Серьезно? Это что? Тест на раннюю деменцию?
Как еще объяснить то, что я вытворяю?
— Оль, ты долго?
— Нет, — приоткрываю дверь и делаю вид, что занимаюсь волосами.
— Я завтрак приготовлю.
— Хорошо. — Нервничаю сильно.
