–– Это конфеты? Или… это похоже на фишки, да? Вы что, снова играли в блек-джек? –– вопросительно восклицает. –– Они играли в блек-джек! Снова! –– настороженно сообщает Кириллу. Мой телефон от волнения валится на столешницу. Прямо рядом с бутылкой. –– Вы еще и бабушкину облепиховую настойку пили? –– ахает.
Сил моих больше нет!
Издевательство какое-то.
–– Это муравьиная кислота, –– рявкаю, поправляя платье. –– Ну все. Кажется, примочка с ней помогла твоему отцу, и он сейчас спокойно поедет домой. Пока, дочь.
–– Мам! Постой…
Сбрасываю вызов.
Обессиленно опускаю телефон экраном вниз и устало вздыхаю.
–– Неужели им нечем заняться? –– разбито спрашиваю у бывшего мужа в поисках поддержки.
–– Не говори. У меня в голове тот же самый вопрос! –– отвечает Илья, нагловато опуская взгляд на мою грудь, и снова смотрит в глаза.
Мы оба думаем об одном.
О нашей брачной ночи.
И медовом месяце.
Где-то в закромах у меня до сих пор хранится тарелка с надписью «Сочи-2000». Ее мы купили на вокзале, последнюю, уже со сколом, потому что самого Сочи так тогда и не увидели.
Как и моря.
Дни и ночи проводили в койке.
Правильно у нас в департаменте молодежной политики говорят, что нынче молодым секс не нужен. Слишком много дофамина и развлечений. Мы по-другому веселиться не умели. Занимались сексом и когда было хорошо, и когда плохо. В любой непонятной ситуации, в общем.
Александров поднимается.
Наблюдаю за тем, как он выливает недопитое какао в мойку и –– порядочный какой –– споласкивает детскую кружку.
Ставит ее на место.
Опускаю взгляд, сглотнув слюну и кусая губы.
В брюки Александров впрыгнуть не успел.
Серые боксеры симпатично облепили крепкие ягодицы. Мускулистые ноги, покрытые темными короткими волосками, тоже смотрятся аппетитно. По крайней мере, на мой взгляд. Это ведь как в супермаркет голодной ходить.
Уже ведь согрешили. Так, может, устроить читмил? По-стариковски это –– зажор, но мой тренер по пилатесу любит использовать новомодное слово.
Не сразу замечаю, что Илья уже повернулся и, опершись бедрами о столешницу кухонного гарнитура, снова пялится на мою грудь.
Платье опять слетело. Застегнуть на спине не смогла, вышла в эфир с опровержением для дочери так. Без черной водолазки, как говорится.
Илья дышит все тяжелее.
–– Ну что ты смотришь на меня, Александров?
–– У тебя на носу что-то.
–– Что? –– испуганно тянусь к переносице.
–– Растет, наверное. Как у Буратино.
Я закатываю глаза. И как я с ним пятнадцать лет прожила?
Илья, поправив тесные спереди трусы, направляется ко мне и одним ловким движением подхватывает на руки.
–– Пойдем-ка обратно в постель.
Ох.
Думала, уже и не предложит.
Цепляюсь за сильную шею, не замечая, что платье окончательно соскальзывает, и для порядка ворчу:
–– Не раскатывай губу, Илюша. Спать ты здесь не будешь.
–– Пиздец ты деловая! –– гремит над ухом. –– Расслабься, Чума. Спать я здесь и не собирался!
Глава 9. Ольга
— Александров, ты кем себя возомнил? — шиплю и извиваюсь аки змея, лежа на животе.
— Твоим бывшим, который надерет тебе зад, — отвечает Илья, припечатывая ладонь к моей истосковавшейся по мужской силе ягодице. — Признавайся, Чума, ты в этом году была хорошей девочкой?..
— Очень хорошей, — отвечаю уныло, стыдливо опуская лицо в матрас.
Низ живота сводит судорогой.
После сорока лет все, как и до двадцати: хорошая девочка в компании равно самая недотраханная. На стенах –– грамоты, а хочется сра?моты.
Правда жизни.
— Тогда надо сделать тебя плохой, — он припечатывает ладонь ко второй ягодице. Р — равноправие. Вот за что надо было бороться!
— Попробуй! — взвизгиваю: Илья резко дергает мои бедра на себя.
Вздрагиваю, когда самой нежной точки касается твердый ствол. Я, наверное, не в себе, что все это позволяю, но уж лучше с ним, чем с кем-то другим, незнакомым.
— Раздвинь ноги пошире и прогнись, Оля, — хрипло командует.
Я подчиняюсь, но недовольно виляю задом.
Или игриво…
Тут как посмотреть.
— А-ай, — еще один шлепок звучит в кромешной темноте. — О-ой, — вздрагиваю от напора умелых пальцев, утопающих во влаге.
По телу вязким сиропом разливается сладкая нега. Хорошо-хорошо становится. Так, как было много лет назад.
— Мм… Ай… Ой… — новая череда ударов. — Мм… — и шаловливые длинные Александровские пальцы опять во мне.
Не мужик, а крылатые качели, ей-богу!
— Ай… Ой… Мм… Ай… Ой… Мм…
— Не пойму, че ты там мычишь? Тебе нравится или нет? — зафиксировав мои бедра одной рукой, Илья шелестит фольгой.
— Продолжай уж, — стараюсь «держать лицо» сильной и независимой даже с голым, отшлепанным задом и под высоким градусом.
— «Продолжай уж»?.. — повторяет он без всякого энтузиазма. Даже немного оскорбленно. — Я пошел…
— Илья! — восклицаю, прогибаясь еще старательнее от невероятной силы желания. — Продолжай. Мне все нравится.
— Нравится? Как сильно тебе нравится? — издевается.
— Александров! Не борзей!
— Ладно… Продолжу уж… — говорит лениво и резко входит, удерживая мою талию. — Просто не люблю оставлять недоделанное.
Врет, перфекционист чертов! Меня обещал сделать счастливой и оставил.
Но сейчас об этом не хочется…
Сейчас в мои ягодицы с высокой периодичностью врезаются твердые как сталь бедра, а внутри все замирает от нетерпения. Каждая клеточка хочет только одного — освобождения от зуда, который сидит внутри. Давно сидит. Засиделся.
И вообще…
Почему это после развода предусмотрены только денежные алименты? Это просто несправедливо, мать твою! Я лично на жизнь себе заработаю, а вот секс мне где искать предлагается?.. Его за мозги не дают и даже на повышение сертификатом не дарят.
Несправедливо.
Секс-алименты от Александрова были бы весьма кстати. Жизнь заиграла бы новыми красками. Женское здоровье бы поправилось, психологическая стабильность настала, послеразводная самооценка взлетела бы до небес — в общем, одни плюсы. Точно говорю.
— О да… Чума! — сквозь зубы цедит Илья, оставляя горячие линии на спине от сильных ладоней. Спальня снова наполняется звуками и запахом секса. Стены, наверное, так же как и я, офонарели. Столько лет непорочного воздержания. — Подвигайся, как ты умеешь!
— Эм…
Ох, не заскрипеть бы!..
Покачиваю тазобедренными суставами, рисуя не то восьмерку, не то каракули, которые наши внуки обычно оставляют на новых обоях в гостиной. Попутно расстраиваюсь по этому поводу: все же ремонт дорогой. Ну и сварливая стала. Возраст.
Прикусив нижнюю губу, чувствую, как руки и ноги сводит дрожью, а внизу живота что-то взрывается.
— Ильюша… — стону, искрами рассыпаясь на простыню.
Оргазм оглушает и дезориентирует. Перед глазами белое марево. Птички поют.
Я, кажется, в раю? Так, мне пока рано. Я в уголочке постою, не разуваясь, и обратно.
— Вот так, Лель! — Александров ставит мировой рекорд по скорости забивания болта и порочно опаляет мою спину горячим дыханием, получая свою порцию удовольствия. — Мм… — тоже переходит на птичий.
Рядом падает тяжелое, натренированное тело.
— Мм, — единственное, что могу сказать, подбираясь к нему поближе, и утыкаюсь во влажное от пота плечо виском.
Восстанавливаем артериальное давление, глядя в потолок.
— Спасибо, — улыбаюсь, будто сметаны объелась.
После секса даже темнота ярче становится. Зрение, слух, вкус к жизни — все обостряется.
— Обращайся по-родственному! — Илья нагловато обнимает и убирает мои волосы от лица.
Я размышляю о том, какая же странная штука — жизнь. Тем более после маминой настойки и двухсерийного секса мозги легкие, как медицинская вата. Думать такими приятно. И не стыдно!
— Пенсионерам надо помогать, — добавляет бывший муж.
Я смеюсь.
Дурак какой!
— А я, по-твоему, тут молодежи помогаю?
— Да ты сама еще молодежь.
— А вот если серьезно, Илья. Почему мужчины нашего возраста выбирают кого помоложе?
— Оль…
— Да я без негатива. Чего нам делить? — окончательно схожу с ума. — Как сейчас говорят: если девица там Шолохова не читала или «А зори здесь тихие» не смотрела… О чем вообще с ней трахаться?
— Я хрен его знает. Сам Шолохова не читал. Я его курил по молодости. — усмехается.
— Это как?
— У деда воровал махорку. Он ее в «Тихий Дон» закручивал.
