— Да что вы?
— Да! Ему мама со мной встречаться запретила. Я прямо выдохнула, и сразу все изменилось, понимаете? Все теперь по-другому.
— Так часто бывает, Нина. Глоток свежего воздуха от перемен.
Правда, потом происходит откат, но зачем об этом говорить и настраивать клиента?
— Ну вот. Я больше не приду. Спасибо вам. Вы очень помогли и Давид Андреевич
— Кто? — я округляю глаза.
Уж это имя ни с кем не спутаю.
Ну не дура ли я?
Сама привела ее за ручку к этому Литвинову!
— Давид Андреевич Полковник — подтверждает мои мысли Нина. — Это ведь он мне помог
— Спасибо, Нина! — недослушав, ожесточенно бью по экрану пальцем, поднимаюсь из-за стола и несусь на выход. — Сейчас! — киваю Дашке.
Соседская дверь поддается сразу же.
Правда, со стуком я запаздываю.
В нос снова бьет крепкий табачный дым.
Хозяин кабинета скидывает ноги со стола и смотрит на меня приветливо. Ровно до тех пор, пока я не начинаю говорить:
— То, что вы делаете — это просто возмутительно!
— А что я делаю?
— Воруете!
— Я? — прищурившись, осматривает меня с ног до головы.
— Вы. — тычу в него пальцем. — Воруете моих клиентов! Нагло! А у меня аренда! А у меня навоз!
— Чего? — поднимает свои бесстыжие брови.
— Вы вор!
— Стоп!
— Наглый вор!
— Стоп, я сказал! — повышает на меня голос Давид. — Разговаривать нежно! — приказывает. — Орать не надо! Для оральных ласк здесь не место.
— Вы Да как с вами разговаривать? — ставлю руки на пояс и пытаюсь воззвать его совесть своим грозным взглядом.
Мои крупные серьги позвякивают, еще больше раздражая.
— Сказал же — нежно. Что случилось?
— Вы мало того, что — смотрю по сторонам. — Курите у меня под носом, так еще и клиентов уводите.
— Кого я увел?
— Нину?
— Шарахнутую эту?
Неопределенно пожимаю плечами. Потому что для меня это только отчасти правда.
Вот что он за человек? Этики никакой.
— Она сама ко мне пришла, попросила помочь. Во имя чего я ей отказать должен?
— Потому что Нина — моя клиентка.
— И что? Если бы она ходила к окулисту, то к хирургу ей, по-вашему, не попасть?
Хирург, значит!
— И я начала работать с ней первой — растерянно договариваю.
— Доблестная хуйня.
Я чувствую, что сейчас взорвусь, поэтому дефилирую к двери, но потом останавливаюсь и круто разворачиваюсь на каблуках.
Литвинов пялится на мои сапоги.
— Ну уж нет, — поглаживаю переносицу. — Я не смолчу. Вы меня выслушаете! Невысказанное — это ведь психосоматика. Вот сейчас проглочу, а потом это ангиной вылезет, герпесом или еще хуже — раком
— Да у меня уже у самого рак мозга от твоего выноса.
— Ах так? — я возмущаюсь, делаю пару шагов и со злости хватаю со стола кожаный портсигар. — У вас — скорее вот от этого будет! — выкидываю его в окно и в момент, когда вижу вещицу в небе, понимаю, что все — Курить вредно — говорю уже не так уверено.
— Ты ошалела? — Литвинов поднимается и смотрит вслед своему портсигару. — Идиотка!
— Сам такой! — парирую.
Молча наблюдаю, как он хватает пиджак с крутящегося стула и направляется к двери.
Иду за ним.
— Да я вас всего насквозь вижу! — шиплю ему в лицо в коридоре.
— И какого цвета у меня трусы?
Дар речи теряю.
ХарассМент Андреевич.
При чем тут его трусы? Я о них вообще не думала. Как-то Дашка рассказывала, что в парке к ней подошел полуголый мужик. Из одежды — один плащ. Он дергал свой отросток и смотрел на мою подругу. Только сейчас понимаю весь ужас, который она пережила.
Литвинов в ответ на одолевший меня ступор мрачно добивает.
— И сантиметров у меня сколько? — спрашивает с усмешкой.
Я, клянусь, чисто инстинктивно смотрю на его ремень и съеживаюсь под пристальным взглядом.
Голос дрожит, но я стараюсь держать внутреннее достоинство и задираю подбородок.
— Ну уж нет. Я не буду лелеять ваши скрытые комплексы
— Все понятно. — он закрывает дверь на ключ. — Звездишь как дышишь, шарлатанка!
— Мужлан неотесанный! — заряжаю звонкую пощечину, когда поворачивается.
Синева в его глазах темнеет, но ему хоть бы что! Он тоже пялится на мои бедра.
— Дохлая крыса! — сквозь зубы оскорбляет и уходит так, будто вот-вот пробьет ногами пол.
— Я же говорила, что тебе больше не надо худеть к лету, — смеется подруга и мечтательно смотрит этому гаду вслед. — Какой классный мужик, Селиванова! Тебе такого надо!
Громко всхлипываю и возвращаюсь в кабинет.
— Нет. Ты его слышала? Он ворует, а я крыса?
— Ну все, ну все, — Дашка обнимает. — Ты его разозлила. Шмалев тоже на эмоциях меня как-то курицей назвал
— Курица лучше, чем крыса. — жалобно шмыгаю носом.
— Звучит как лозунг из шаурмячной. — хихикает.
— Я не крыса Это он вор!
— Мужик этот, Милка, нормальный. — Даша задумчиво гладит меня по голове. — Придется договариваться
— С ним? — я снова злюсь, сжимаю кулаки и дую сопли. — НИКОГДА!
Глава 7. Милослава
Все, что нужно знать о Милославе Селивановой, — я быстроотходчивая и совсем не злопамятная.
А еще, в детстве моим любимым фильмом был «Крестный отец». Майкл Корлеоне говорил: «Держи своих друзей близко, а врагов ещё ближе».
Вот так.
Поэтому уже на следующий день стою перед кабинетом полковника при параде: в цветастом фиолетово-желтом сарафане, фиолетовой шелковой чалме, закрепленной на голове брошью, и узких желтых босоножках.
В руках — сладкий пирог со щавелем, на лице — мед.
Стучусь и, едва услышав грубоватое: «Входите», попадаю в никотиновое царство кожи и дуба. Последнее — вовсе не о полковнике.
Он, кстати, с легкостью мог бы играть штрих-код в каком-нибудь современном театре, потому что за месяц работы бок о бок кроме черного и белого ничего не носил.
А еще спрашивал какого цвета у него трусы
Будто здесь есть варианты? Да?
Мужчины, блин
Переминаюсь с ноги на ногу.
Брови Литвинова, как всегда, радуются мне больше всех. Выгибаются удивленно и замирают.
А сам Давид Андреевич резко хватает свой новенький, блестящий портсигар со стола.
— Не бойтесь, — мягко улыбаюсь, посматривая на открытое окно и сжимая блюдо с пирогом. — Я с миром. — демонстрирую пирог. — Вот. принесла.
— Да ладно? — откидывается на спинку стула и, подперев рукой висок, изучает мой яркий наряд. Курит — естественно. На этот раз сигарету. — А я думала фэйсом об тэйбл бить пришла
— Чего?
— Тебя радуга покусала? — кивает на мой сарафан.
— А вы всегда хамите тем, кто приходит к вам с добром? — задираю подбородок и ставлю на стол свой «белый флаг» — красивейший открытый пирог с розочками и косичками. Еще горяченький. — Я ведь и правда извиниться пришла. Вспылила — с кем не бывает. Вечером уже сожалела. Вещь вашу уже не вернуть, — посматриваю в окно в память о старом портсигаре. — А я чувствую себя виноватой
— Да ладно? — почти с восторгом произносит.
Я осматриваю суровые черты лица, как минимум трехдневную щетину и смотрю в открытый ворот черной рубашки.
— В общем, вот! — достаю еще одну заготовку.
Пластиковую бутылку с серебристой этикеткой.
— Что это? — спрашивает без энтузиазма.
— Гингко Билоба.
— Это заклинания?
