Так он говорил раньше. В те ночи, когда я просыпалась от кошмаров; в больничной палате; во время родов, когда меня выворачивало от боли, а он держал за руку и требовал остаться с ним. Не «обвиняемая». Не «Воронова».
Девочка.
Я подняла голову. Максим тоже понял, что сказал. Но оттолкнуть не успел: в комнату вбежали врач и медсестра.
— На кровать, быстро.
Максим поднял меня сам. Уложил, не выпуская запястья, пока врач прикладывал датчик к пальцу.
— Сатурация девяносто восемь, — сказал тот. — Дыхательные пути свободны.
— Она задыхается, — процедил Максим.
— Вижу. Дарина, слышите меня? Вдох носом. Выдох через губы.
Я хотела рассмеяться: «Слышите меня?» Какая жестокая ирония — все слышали меня только тогда, когда я не могла ответить. Вместо смеха пришли слёзы. Я повторила за врачом. Вдох получился рваным, но воздух наконец прошёл.
Максим стоял у кровати, напряжённый так, словно врач оперировал не меня, а вскрывал его грудную клетку без наркоза.
— Выйдите, полковник, — попросил врач. — Нужно осмотреть шею.
— Нет.
— Пациентке может быть некомфортно.
Максим посмотрел на меня.
Я покачала головой: пусть остаётся.
— Она не возражает.
Врач расстегнул верхние пуговицы моей рубашки, осторожно провёл пальцами по гортани. Я вздрогнула от боли. Максим сделал шаг ближе.
— Осторожнее.
— Я осторожен.
— Недостаточно.
Врач поднял на него уставший взгляд.
— Хотите осматривать сами?
— Хочу, чтобы она снова дышала.
Слова ударили под рёбра. Он произнёс их не как командир, которому нужен живой свидетель. Как мужчина, уже однажды опоздавший и не способный пережить повторение.
После обследования врач снял перчатки.
— Есть отёк, повреждены мягкие ткани, гортань травмирована. Но физическое состояние не объясняет полного отсутствия голоса и этот приступ. Большая часть симптомов связана с острой психической травмой.
— То есть она может говорить? — спросил Максим.
— Не так просто. Организм блокирует функцию, связанную с пережитым насилием. Она не выбирает молчание сознательно.
— Удобный диагноз.
Врач нахмурился.
— Это не удобство, полковник. Это болезнь.
— Которую невозможно измерить.
— Как вашу амнезию?
Тишина стала тяжёлой. Максим медленно повернул голову.
— Моя амнезия подтверждена обследованиями.
— Как и повреждение её гортани. Но вы охотно признаёте невидимую травму у себя и называете симуляцией такую же травму у неё.
— Я не просил психоанализа.
— А она не просила, чтобы её душили.
Максим шагнул к врачу. Тот не отступил, хотя побледнел. Я потянулась и схватила Максима за руку. Он посмотрел на мои пальцы, сомкнувшиеся на его запястье, и остановился. Не врач. Я остановила.
— Видите? — тихо сказал доктор. — Даже сейчас она успокаивает вас, а не себя.
Я отпустила Максима, словно прикосновение разоблачило что-то слишком личное.
Врач присел рядом и обратился ко мне:
— Приступы уже случались?
Я написала: «После его смерти».
Максим прочитал через плечо.
— Я не умирал.
«Мы не знали».
— Часто? — спросил врач.
«Первый год. Потом, когда дети болели. Когда снился взрыв».
— Что помогало?
Ручка замерла. Я не хотела писать правду при нём, но Максим ждал.
«Его голос».
— Мёртвого человека? — спросил он.
«Записи. Я включала их и дышала».
В его лице что-то дрогнуло.
— У тебя сохранились записи моего голоса?
«Все».
— Зачем?
Я написала: «Чтобы дети не забыли. Чтобы я не забыла».
Максим выхватил блокнот, прочитал ещё раз и положил так резко, что ручка покатилась на пол.
— Это может быть частью фиксации, — сказал врач. — Травматическая привязанность усиливает симптомы.
— Вы хотите сказать, что она задыхается из-за меня?
— Я хочу сказать, что рядом с вами её организм одновременно ждёт спасения и угрозы. Такое противоречие разрушает нервную систему.
Слова повисли между нами. Максим смотрел на следы пальцев у меня на шее, и я видела, как его выворачивает изнутри: он хотел быть спасением, но принёс угрозу; хотел считать меня врагом, но первым прибежал на стук.
— Голос восстановится? — спросил он.
— Возможно. Когда тело перестанет ждать повторения.
— Когда?
— У психики нет военного расписания, полковник.
Максим стиснул челюсть.
— Сделайте всё необходимое.
— Для начала перестаньте допрашивать её после приступов.
— Это невозможно.
— Тогда хотя бы перестаньте убеждать её, что боль выдумана.
— Осторожнее с формулировками.
— Осторожнее следовало быть человеку, который душил её. Сейчас ей нужен покой, наблюдение и чувство безопасности.
Максим усмехнулся без улыбки.
— Она находится под обвинением в терроризме. Безопасность не входит в приговор.
Я отвернулась к стене. Вот так. Несколько минут назад держал меня, называл девочкой, дышал за двоих — а теперь снова прятался за обвинением.
Врач оставил лекарства и ушёл с медсестрой. Максим остался.
Я взяла блокнот: «Ты слышал врача».
— Слышал теорию, которую невозможно проверить.
«Думаешь, я притворяюсь?»
— Ты достаточно умна, чтобы использовать травму.
«И достаточно глупа, чтобы позволить твоим людям сломать мне горло?»
Он выхватил лист и смял.
— Не называй их моими людьми. Виновный арестован.
«Но пришли они по твоему приказу».
Максим отвернулся. Взгляд упал на разбросанные лекарства.
— Прими.
«Это приказ?»
— Да.
«Тогда не буду».
Он посмотрел с яростью, но в глубине глаз мелькнуло что-то почти живое.
— Ты всегда была невыносимой?
Я написала: «Особенно для тебя».
— Наконец правдоподобный ответ.
Несмотря на боль, я улыбнулась. Его губы дрогнули в ответ — едва заметно, на одну страшную секунду. Потом лицо снова стало холодным.
Он подал таблетку и стакан. Я приняла. Максим придвинул кресло к кровати.
«Зачем остаёшься?»
— Врач сказал наблюдать.
