Я первым сделал шаг на парапет, после протянул руку, показывая, как именно нужно держаться за трубу, а когда Маша повторила и повисла над землей, я прижался ладонью к её спине, ощутив пугающе-сильную дрожь.
Я буквально вжимал её в стену, не давая возможности смотреть вниз. Так мы и шли, пока не достигли пожарной лестницы. Повис на одной руке, пропуская вперед Мышку. Мы лезли одновременно, перекладины были слишком высокими, и её роста не хватило бы, чтобы самостоятельно перебираться по ним, поэтому приходилось подсаживать.
Я, как мог, пытался не трогать её за задницу, но с каждым разом становилось все труднее. Машка дрожала от страха. Я всем телом ощутил её ужас и рвущийся наружу визг, когда лестница вдруг скрипнула и с ужасающим скрежетом дернулась вниз.
— Тише, Мышка, — я прижался к её макушке, вдыхая уже знакомый аромат сладкой мяты.
Какого черта я творю? Почему сижу на высоте пяти метров над землей накануне самого важного дня в моей жизни? Почему просто не отпустил девчонку? Зачем посадил в машину, почему постоянно думаю о ней?
Эти пронзительные карие глаза, розовый бантик чувственных губ. От Маши веет силой в той же степени, что и слабостью. Сначала я думал, что она просто ранимая, но теперь я уверен, что она… раненая. Она была вся искорежена, белое ей казалось черным, а черное превращалось в благодать.
Маша тихо заплакала, уткнувшись в сгиб моего локтя, выпуская эмоции, но не стала дергаться, лишь обмякла в моих объятиях и просто доверилась. Мы как два чокнутых психопата висели на шаткой пожарной лестнице и молчали, словно сейчас слова не имели никакой ценности. Я поднял руку, сплел наши пальцы и медленно переместил на следующую перекладину. И так снова и снова… Снова и снова.
И лишь когда я сумел коснуться металлических балясин хлипкой перегородки балкона её комнаты, я снова мог дышать. Перекинул ногу, зафиксировался и просто перенёс дрожащую Мышку на балкон.
Благо дверь была приоткрыта, и мне не пришлось проявлять смекалку по взламыванию окон. Маша забежала в комнату и рухнула на стул, уронив голову на руки.
— Ты, Лютаев, чёртов чокнутый придурок! — шептала она, раскачиваясь из стороны в сторону. — Психопат! Адреналинщик! А я почему-то иду за тобой. Прыгаю с забора, ползу по отвесной стене, дышу по команде!
Мышка бормотала эти слова как бред, она почти не смотрела на меня, пока я с любопытством осматривал небольшую комнату. То, что Мышка живёт не одна, выдавали не только две кровати…
Это были две разные жизни.
Одна кровать завалена розовыми подушками, плюшевыми игрушками, на комоде тонна косметики, переливаются бутыльки парфюмов, поблескивают женские побрякушки и милые фотографии в раме зеркала.
А вот другая часть комнаты казалась полной противоположностью.
Идеально заправленная кровать, подушка, накрытая льняной обрезью с пёстрой вышивкой. На комоде была идеальная чистота, ни единого предмета, ни намёка на свою хозяйку. То ли чистый лист, то ли скрытность максимального уровня. На письменном столе — старенький зашарпанный ноутбук, крышка которого была перемотана изолентой, стопка тетрадей и листов, исписанных мелким почерком. А на прикроватной тумбочке — кожаный блокнот, их которого торчала фотография…
Я машинально потянулся к ней, но Мышка вскочила и преградила мне дорогу.
— Спасибо, — вдруг произнесла она и снова опустила взгляд в пол. — Не знаю, зачем ты все это делаешь, но всё равно спасибо.
— Ну, чаю, я так понимаю, не дождусь? — я снова прокрутился, в последний раз поразившись контрасту комнаты, и двинул к балкону. — Тогда я пойду.
Маша никак не отреагировала. Она даже не обернулась, продолжая стоять спиной, пока я перелезал через ограждение, пока перепрыгивал на лестницу.
И лишь когда я спустился и, пройдя по крыше бытовки, спрыгнул около машины, мне показалось, что желтый тюль её комнаты шелохнулся от ветра, выдавая её тихое присутствие…
Глава 14
Утро началось с терпкого аромата кофе.
Я распахнул глаза, с удивлением обнаружив маму, сидящую на моей кровати. Она листала журнал, пила свой кофе и будто не замечала моего пробуждения.
— Ма… Давненько ты не вторгалась в моё пространство, как немец, рано утром. А где же право на личную жизнь, ну, или хотя бы стук вежливости? — внезапно мне стало так смешно, но стоило заржать, как боль пронзила голову, а рассеченная бровь напомнила о вчерашнем насыщенном вечере.
— Ну, ты же уже перерос рукоблудие? — мама хоть и улыбалась, но при этом обеспокоенно осматривала бровь.
— Ма… Давай только без этих разговоров? — я подтянулся на кровати и обнял свою заботливую родительницу, вдыхая привычный аромат уютной ванили и сладость цветов. — Доброе утро, матушка.
— Доброе утро, сыночка, — мама зарылась пальцами в мои волосы и хмыкнула, что означало, что уже пора бы постричься.
Вот она всегда такая… Понятная, прозрачная, заботливая. С ней можно разговаривать молча, можно доверить тайны, переживания, а она так тяжело вздохнет, словно всё понимает.
Я обожал свою маму. Да её все любили, потому что иначе было просто невозможно. Красивая, тонкая, изящная. Она была великолепна и утром в обычном халате, и вечером, сверкая на открытии очередной выставки искусства. Глаза огромные, по-детски распахнутые, добрые… Но если только её не злить.
— Итак? Чему обязан? — я принял свою порцию кофе из её нежных рук и похлопал рядом с собой. Мама отбросила журнал, скинула туфельки и упала на кровать, как и я, упираясь спиной в бархатное изголовье. Она тут же обняла меня, прижалась к груди и замурлыкала, упиваясь размеренным сердцебиением.
— Значит, была драка? — мама постучала ноготком по татуировке и недовольно фыркнула.
— Что? Уже, поди, и семейный совет был созван, а ты пришла, чтобы изложить его итог?
— Естественно! Оказалось, что клуб совершенно незащищен, камеры просматривают не всю территорию. А та, что была над складом, уже месяц не работала! — она всплеснула руками и вырвалась из моих объятий. — Илья, это, безусловно, благородно, но ты бы не мог быть более благоразумным? Один против восьми ублюдков? Это перебор был даже для твоего отца! Он, бедный, аж пять капель опрокинул ещё до завтрака.
Я не выдержал и расхохотался, глядя в разрумянившееся лицо мамули. Её беспокойство было таким милым…
— Ладно, ма, зато я девчонку спас, — я сполз с кровати, сделал последний глоток и прямиком направился в душ, думая, что мама не пойдет следом. Но не тут-то было… Она остановилась за стенкой, но дверь полностью закрыть не позволила, чтобы иметь возможность выговориться.
— А что за девчонка? — протянула она, нарочно повышая громкость, чтобы перекричать водопад душа, в шуме которого я хотел спрятаться от её допроса.
Чёрт… Девчонка. И опять эти глаза цвета жженой карамели. Опять аромат лесной земляники, шелк волос, порывистое дыхание в моих объятиях. Это не девочка, это наваждение!
— Мам, мне уже не пятнадцать…
— Илья, не напоминай мне о дне, когда я мучилась, рожая тебя, пятикилограммового богатыря! — мама со злостью ударила в дверь. — Я знаю, сколько лет каждому из моих детей, а ещё я знаю, что ты навсегда останешься моим мальчиком, даже с пенсионным удостоверением. А значит, и вопросы я буду задавать до тех пор, пока меня не заберет в свой уютный мир беспамятства Альцгеймер.
— Боже, мам, ты тоже хряпнула ещё до завтрака? — я расхохотался и, втолкнув в рот зубную щетку, обернулся в полотенце и вышел из ванной.
— Мы все приняли лекарство тёти Сони, — мама улыбнулась, чуть пропуская румянец смущения.
— То есть, её знаменитой настоечки на бруснике, я правильно понимаю? — прошел мимо мамы и начал спускаться на первый этаж своего уютного гнёздышка.
— Ну и хам ты… Точно Лютаев! — мама не отставала, цокала каблуками по каменным ступеням, показывая всю степень своего недовольства. — Отец твой раньше вообще с женщинами разговаривать не умел. Каждое слово как удар хлыстом по нежной коже. Резкий, борзый, невоспитанный хам!
— Мать, а вот как ты, девушка искусства, связалась с отшибленным на голову боксёром? — я облокотился на кухонный остров, внезапно осознав, что и правда не понимаю, как так они проигрались в рулетку фортуне, чтобы оказаться вместе?
— А он просто приехал и сказал: «Ты жена моя, Юля!» — мама пыталась передразнить рык моего отца, и я начал ржать, потому что звучало это очень забавно. — Но вообще, я люблю твоего отца.
— Несмотря на чёрствость и неотесанность? Прощаешь, что он засыпает на выставках, бурчит, когда нужно надеть смокинг и бабочку, на которую у него аллергия?
— В эти моменты я люблю его ещё больше, — мама тоже рассмеялась, а взгляд её вспыхнул озорным блеском. — Ну, так что? Ты же не думал, что я забуду свой вопрос? Кто та девчонка, которую ты собственноручно спас из лап бандитов и увез в ночь на машине?
Ну, Савин… Ну, трепло! А с другой стороны, если родители утром лечились микстурой, значит, и допрос друга был нешуточный.
— Илья! — на помощь мне пришли близнецы, они, как всегда, завопили в голос ещё до того, как открыть стеклянную дверь. — К тебе гости…
— Гости? — я нахмурился, пытаясь понять, куда смотрят эти двое из ларца.
— Боже! — зашептала мама и начала поправлять свой безупречный трикотажный костюм. — Это она? Я сейчас познакомлюсь с первой девушкой своего сына? Илья, только давай без раннего деторождения? Чуть повремените. Хоть тут будь благоразумен!
Я не слышал её бормотание, потому что, заметив темную голову, выпал сначала в осадок, потом чуть не выругался матом… По деревянной террасе, вальяжно покачивая бёдрами, вышагивала Алла…
Да мы все уставились на неё, и не из-за неземной красоты, а из-за нелепости наряда. Она была в бархатном платье, на голове — какая-то дикая шляпа с широкими полями, в руках — золотая сумка… Я потряс головой и посмотрел на часы, решив, что проспал сутки, и пришло время вечерних туалетов. Но нет… Стрелки на циферблате показывали восемь утра.
Близнецы хихикали, мама так и застыла с открытым ртом, пришлось даже её толкнуть в бок, пока туда кто-нибудь не залетел.
— Доброе утро, — несвойственно низко произнесла Алла и расшаркалась в неуклюжем реверансе. Мама икнула и звонко щелкнула челюстью, удосужившись лишь кивнуть утренней гостье. — Прошу прощения за столь ранний визит. Надеюсь, я не помешала вашему завтраку?
— Мы уже похавали, — ответил за нас Игорёха и, стырив из вазы два яблока, пробежал мимо этой разряженной мадам Помпадур. — Ма, мы на треню. Илюха, а ты крепись!
Близнецы, встав за спину Аллы, начали кривляться, натягивая футболки на голову, изображая её нелепую шляпу. И мне бы прогнать их, но не получалось. Я просто пялился на бархат её длинного платья, на вечерний макияж, горы нацепленного золота. Она словно сразу надела все самое дорогое, чтобы произвести эффект. И с мамой этот приём сработал… Она громко сглотнула слюну и что-то зашептала себе под нос.
— Мне тоже пора, — мама закашляла, пытаясь вернуть голосу звонкость, но ничего не выходило. Она с опаской протиснулась вдоль стеночки, а когда, как и близнецы, оказалась за спиной Аллы, тоже начала размахивать руками и шевелить губами: «Это она??? Илья, это что, она?».
Но даже если бы я хотел, то не смог бы ответить, потому что до сих пор стоял статуей.
— Боже, как неудобно вышло, — Алла прижала руку к груди, сверкая рядом перстней. — Илья, я что, помешала вам? А это твоя мама? Боже, какая она молоденькая!
Алла, наплевав на условности, прямиком двинула на меня, раскрывая руки для объятий.
Я был в шоке, мой шок был в шоке…
Эта дама с собачкой вырядилась так в восемь утра, рассчитывая застать мою семью за завтраком? Что её больное воображение в её дырявой голове нарисовало? Огромный каменный камин, ряд дворецких, прислугу в белых фартуках, и унылое напомаженное семейство, на бледных лицах которых бликуют отсветы свечей в высоких канделябрах? Ну а на столе, наверное, шампанское и рябчики под брусничным соусом? Так ей видится моя семья?
Касание её губ было отвратительным. Из-за зубной щетки ей пришлось довольствоваться щекой, но мне хватило и этого. Я отшатнулся, сплюнул в раковину едкую пасту и сполоснул рот, упершись в столешницу, чтобы перевести дыхание.
— Что за цирк ты тут устроила?
— Илюш, я просто хотела познакомиться с твоей семьёй, — протянула Алла, переходя на привычный ей визг маленькой собачки.
Боже, какой я придурок… И вдруг блеск карих глаз снова появился застывшей картинкой, словно намекая, что уж кто-кто, а Мышка знает, насколько я гадкий человек.
— Зачем? — я включил кофеварку, забросил в кастрюлю яйца, поставил ковш для овсянки и обернулся в надежде, что наваждение растворится, но нет…
Алла покачивалась, жадно осматривалась вокруг, щурилась, хитро улыбалась, а в глазах её сверкали лишь бабки... Она с какой-то брезгливостью смотрела на то, как я сам, без помощи служанки, варю простой завтрак, сморщилась и прокрутила в руках папку, которую я не заметил сразу.
— Ну ладно тебе, Илья. Почему ты такой холодный? У тебя такая интеллигентная семья, мама галеристка, отец бизнесмен…
А ещё мы завтракаем в трусах и кидаемся виноградом на спор. Кто меньше поймал, тот моет посуду. Мы сами стрижем газоны, сами меняем белье, и носим грязные трусы в постирочную тоже сами! Её выходка была оскорблением. Я просто не понимал, как на это реагировать.
— Алла, ты говори, что хотела, и уходи, пожалуй. А то скоро твоя карета превратится в тыкву, — я не выдержал и рассмеялся. — Ты какого черта вырядилась, как Каренина после поезда?
— Хотела произвести впечатления на маму, — Алла вдруг сверкнула злостью в глазах и почему-то спрятала за спиной ту самую папку, будто передумав отдавать её мне.
— Ну, считай, что с этим ты справилась, — я кивнул на панорамное окно, где у соседского забора уже был созван консилиум: перепуганная мама, воинственно настроенная тётя Кристина и изумленная тётя Соня.
— Боже, я что, переборщила?
— Для дурки самое то. Ну, так говори, чего пришла? — я помешивал овсянку, стараясь не пялиться на её изумрудный бархат бабушкиного платья. — Кстати, тебя не учили снимать обувь? Или во дворцах не положено, потому что тогда прислуга останется без работы?
— Лютаев, хватит! — Алла сорвала шляпу и бросила свои вещи на стол, а после стянула лодочки и швырнула их к дверям. — А что я должна была делать? Спокойно наблюдать, как ты уходишь от меня?
— Что ты имеешь в виду?
— Не прикидывайся, — Алла вдруг дернула лямку платья, и бархат заструился по её телу, являя чертовски охренительное нижнее белье. Она готова была на все, лишь бы клеймить меня. Её не смущали ни взгляды посторонних, от нее веяло безнадегой и одержимостью. — Ты мой, Илюша… Ты мой.
— Алла! – я перехватил её руку, поднял с пола платье и задрал его. — Ты что, явилась показать моим родичам, что у нас не просто деловые отношения? А как думаешь, моя мама-аристократка и влиятельный отец обрадуются, что я сплю с замужней женщиной старше меня почти вдвое? Алл, ты что несешь? Какая, к черту, шляпа, какое знакомство с родителями? Ты головой треснулась об лёд?
Меня просто колотило от гнева. Если бы за нами не наблюдали, я бы сейчас же выставил Кобак за дверь, только бы не видеть её кривляний. И вдруг наш затянувшийся романчик пролетел перед глазами. Все началось как шалость… Этакая искрящая игра с приятным финалом. Секс раз в неделю, отсутствие контроля, истерик… Ей не нужен был я, а мне так было проще.
Но сейчас я вдруг заметил то, чего не видел раньше. А может, просто не хотел замечать. Передо мной стояла чокнутая, повернутая на идее-фикс женщина. Она тряслась, скулила и тянула ко мне руки, бормоча под нос бред шизофреника.
— Кобак, уймись! Мы договаривались, что это просто секс! Я скрашивал твоё одиночество, пока нет мужа… И всё! — я психанул, скинул ковш с кашей с плиты и залпом осушил бокал воды. — Никаких знакомств с родителями, никаких отношений… И никакого секса между нами больше не будет. Ясно?
— Вот! Я же говорила! Это все эта гадина… — шептала она, поправляя платье.
— Не знаю, о ком ты говоришь. Алл, просто иди домой и переоденься. Не позорься, я тебя очень прошу, — я сжал её запястье, силой усадил на стул и навис над ней, чеканя каждое слово, чтобы не оставить двойственности смыслов. — НИЧЕГО не будет. Ясно?
— Но я… — Алла вдруг снова схватила документ, осмотрела его, а после рывком сложила и убрала в сумку. — Прости, я, наверное, и правда немного перестаралась. Кстати, Мулин сегодня устраивает какое-то собрание, явка обязательна. Там у соперников кишечный грипп, поэтому график смещается, и у команды внеплановая игра завтра.
Кобак спрыгнула с барного стула и рванула вон из дома. Она растерянно кивнула моей маме и растворилась за высокой изгородью туй.
Какое же доброе утро…
Чёрт!
Сказать, что я был зол – ничего не сказать. Рванул на второй этаж, быстро переоделся, проверил чат, где Мулин и правда полчаса назад устроил клич о каком-то собрании.
Пулей добежал до тачки и со свистом пролетел мимо сонного Савина, выходящего из калитки своего дома. Он так и застыл в зевке, наблюдая, как я проношусь мимо него.
На кого я злюсь? На Аллу? Но ведь я давно понял, что её отношение изменилось. То рвение, с которым она пыталась привязать меня к себе, должно было давно уже меня отрезвить и заставить оборвать эту связь. Её звонки стали настойчивыми, приглашения домой навязчивыми, сообщения ранними. Она даже пыталась спрашивать по вечерам, дома ли я…
Боже, какой же я конченый придурок! А Савин опять был прав. Сто раз прав! Какого черта я не послал Кобак, когда она начала нарушать наши договоренности? Наверное, поэтому, увидев издалека тачку Макса, я рванул в здание, только бы не пересекаться с ним.
Но стоило мне пробежать два пролёта, как я услышал возбужденный, почти надрывный голос Якубовича.
— Илья? — закричал он, увидев меня у лифта.
—Леонид Аркадьевич, простите, но я очень спешу! — лупил по кнопке, всерьез раздумывая о том, чтобы рвануть по лестнице.
— Илья! — Якубович настойчиво звал меня, и мне пришлось повернуть голову. Старик, подкручивая усики, нёсся по коридору административного крыла прямо на меня. Он на ходу затягивал галстук, расчесывал волосы складным гребнем, а лицо было красным, как у переспелого помидора.
— В кабинет! Срочно!
— Но меня Мулин ждёт…
— Мулин тоже у меня, — рявкнул Якубович и замахал рукой, показывая, что мне бы поторопиться.
