Читать «Приговоренная мужем. Спасенная и обмантутая» — Кристина Юраш онлайн
Страница 15 из 20
От этого «возможно» кожа покрылась мурашками. Не от холода. От того, что он не знал. Или не хотел знать. Или знал и не считал нужным говорить.
Карета проехала ещё несколько домов. За одной заколоченной дверью что-то ударило изнутри. Раз. Потом ещё раз. Тупо. Глухо. Как кулак по дереву.
Я вздрогнула. Пальцы впились в одеяло.
— Вы слышали? Кто-то пытается выбраться!
— Да.
Удар повторился. Тупой. Слабый. Кто-то находился внутри. Живой. Тот, кто ещё мог поднять руку.
— Там человек! Он жив!
Глава 40
Доктор продолжал смотреть в окно. Его профиль за маской был неподвижен.
— Там много людей.
— Но он стучит! — Я нервничала.
— И что?
Я уставилась на него. На чёрные стёкла, в которых отражалась улица. На красные руны, тускло горевшие в свете лампы.
— Нужно открыть! — убеждала я доктора.
Маска повернулась ко мне. Медленно. Без раздражения. Без насмешки. Только спокойный, ровный взгляд, от которого стало не по себе.
— А потом?
— Что потом?
— Допустим, мы открываем дверь. Внутри десять человек. Семеро больны. Трое пока нет. Выпускаем всех? — спросил он, отклонив голову назад, словно изучая меня.
Я открыла рот. Он не дал ответить.
— Или только здоровых? Как определим здоровых? На глаз? Вы сегодня неплохо диагностировали чёрные сосуды. Назначить вас главным специалистом по осмотру через заколоченную дверь? — Он смеялся надо мной, а меня это раздражало.
— Не передёргивайте! — возмутилась я.
— Я не передёргиваю. Я спрашиваю. Это просто вопрос. Поэтому будьте так любезны ответить на него.
Снова удар. Теперь тише. Слабее. Будто рука устала.
У меня свело живот. Не от голода. От бессилия помочь какому-то бедолаге.
— Но нельзя просто оставить их там. — В моём голосе звучали одновременно и неуверенность, и мольба.
— Можно, — ответил Доктор. — Даже нужно.
Спокойно. Буднично. Так говорят о том, что сегодня будет ветрено и стоит закрепить шляпу на несколько шпилек. Так сообщают, что чай остыл. От этого слова прозвучало страшнее, чем если бы он кричал.
Я отвернулась. Прижала лоб к холодному стеклу. Оно пахло дождём и пылью. За ним проплывали закрытые двери, заколоченные окна, красные круги.
Несколько минут мы ехали молча. Колёса стучали по мостовой. Где-то далеко кричала женщина. Где-то лаяла собака. Колокол бил. Раз. Два. Три. Не переставая.
На следующем перекрёстке стоял сторожевой пост.
Пустой.
Копья были прислонены к стене, и на древках поблёскивали капли дождя. На столе лежала раскрытая книга, и страницы трепал ветер. Глиняная кружка стояла возле края, и в ней ещё виднелось что-то тёмное — чай, наверное. Будто стражник собирался вернуться через минуту. Отошёл. За хлебом. В уборную. К жене.
Но никого не было.
— Где стража? — спросила я, хотя ответ уже проступал в воздухе, как запах, который чувствуешь раньше, чем видишь источник.
Глава 41
Доктор постучал пальцами по набалдашнику трости. Тук. Тук. Тук. Медленно. Задумчиво.
— Хороший вопрос. Я задаю его себе с тех пор, как мы въехали в город.
Карета свернула. И здесь тишина закончилась.
Первое, что я увидела, так это людей. Много.
Очередь тянулась вдоль целого дома. Сначала я не поняла, чего они ждут. Мужчины, женщины, дети стояли плечом к плечу, прижимая к себе корзины, мешки, полотняные сумки. Кто-то кашлял, прикрывая рот ладонью. Кто-то плакал, тихо, без звука, просто стоял и плакал, глядя в землю. Кто-то просто смотрел перед собой тем самым пустым взглядом, который появляется, когда человек устал бояться. Когда страх кончился и осталось только ожидание.
В конце улицы располагалась пекарня. Я помнила её. Раньше оттуда пахло тёплым хлебом и корицей, и муж иногда покупал мне булочку с маком и кремом, пока я выбирала ленты в соседней лавке. Теперь у двери стояли двое мужчин с дубинками. Не продавцы. Охранники.
— Хлеб. — Я наконец поняла, чего они ждут. Голос вышел хриплым, чужим.
— Какое неожиданное открытие, — заметил Доктор, не отрывая взгляда от очереди.
Я не отреагировала. Не могла.
Возле пекарни началась ссора. Женщина держала за руку девочку лет шести и что-то доказывала продавцу, тыча пальцем в дверь. Девочка была худой. Слишком худой для своего возраста. Ключицы выпирали из-под тонкого платья, и пальцы, сжимавшие материнскую ладонь, были белыми от напряжения.
— У меня деньги есть! — донеслось до нас, приглушённое стеклом и расстоянием. — Посмотрите! Я заплачу вдвое! Втрое!
— Нет хлеба! — рявкнул мужчина в дверях. Его лицо было красным, потным, злым. Не от жадности. От страха.
— У вас там корзины! Я вижу!
— Они уже оплачены!
— Мой ребёнок не ел со вчерашнего утра!
Девочка молчала. Просто стояла и смотрела на дверь. Не на мать. Не на продавца. На дверь. Так, будто за ней было что-то, чего ей никогда не дадут.
Мне стало больно. Глупо. Не там, где рёбра. Не там, где горло и грудь. Глубже. Под всем этим. В том месте, которое не имеет названия, но болит сильнее любой раны.
Я потянулась к дверце. Пальцы коснулись холодной ручки.
Доктор заметил. Разумеется.
— Даже не думайте.
— Я ничего…
— У вас лицо человека, который сейчас начнёт спасать человечество, не вставая с кушетки. Не надо так…
— У меня есть деньги, — произнесла я, хотя сама не верила в эти слова.
— Где?
Я замерла.
Глава 42
Он чуть наклонил голову. Маска повернулась, и в чёрных стёклах отразилась моя собственная физиономия. Бледная. Грязная. С мокрыми волосами и чёрными венами на шее.
— Ах да. Ваш заботливый супруг предусмотрительно облегчил вас от лишнего имущества.
Мне захотелось ударить его. Сильно. По маске. По этой проклятой клювастой маске, за которой прятался человек, говоривший правду с такой точностью, что она резала, как нож.
Потом я вспомнила серьги. Белый платок. Мужа, стоящего возле кареты. Его глаза над тканью. И отдёрнула руку от дверцы.
— Вы можете дать им денег, — прошептала я.
— Могу, — спокойно произнёс Доктор.
— Тогда дайте.
— И что произойдёт? — Он оживился.
Я раздражённо выдохнула. Воздух вышел со свистом, и грудь заныла.
— Они купят хлеб! — возмутилась я, понимая, что он играет со мной в какую-то игру, пока кто-то умирает прямо на улице.
— Которого нет.
— Там корзины! Я видела! — спорила я.
— На несколько десятков человек. А в очереди стоит триста.
Я посмотрела на очередь. Она уходила за угол. Сворачивала. И не кончалась. Сотни. Может, больше. И каждый прижимал к себе пустую корзину или пустую сумку, и в каждом взгляде было одно и то же: голод, усталость и страх, что сегодня не достанется.
Доктор наклонился к окну. Его голос стал тише, деловитее. Без насмешки. Без шутки.
— Дадим деньги одной женщине. Остальные увидят. Через минуту возле кареты будет человек двести. Через две — пятьсот. Через три кто-нибудь решит, что у меня есть хлеб. Через четыре нас начнут разбирать на части, чтобы его найти. А вас, мадам, в вашем нынешнем состоянии, разберут первой. Потому что вы не сможете бежать. И ваше обручальное кольцо станет чьей-то добычей. Думаю, что его у вас отрежут вместе с пальцем.
Я молчала. Сжимала край одеяла так, что ногти впились в ладонь.
— Вы всегда всё сводите к худшему?
— Нет. Иногда действительность делает это за меня. Я просто успеваю заметить.
Карета двинулась дальше. Я сжала край одеяла и отвернулась. Ненавидела его правоту. Наверное, именно поэтому она так сильно раздражала. Не потому, что он был жесток. А потому, что он был прав, и я ничего не могла с этим сделать.
За следующей улицей послышался звон.
Не колокольный. Стекло. Что-то разбилось далеко впереди. Тонкий, чистый звук, от которого я вздрогнула. Потом ещё раз. И ещё. Будто кто-то шёл по улице и бил окна. Одно за другим. Методично. Не торопясь.
Люди вокруг начали поворачивать головы. В очереди кто-то поднялся на цыпочки, пытаясь разглядеть, что происходит. Женщина с девочкой перестала спорить. Продавец в дверях пекарни выглянул наружу.
Доктор тоже повернул голову. Его пальцы на трости сжались.
Затем со стороны высокого белого храма, чей шпиль виднелся над крышами, донёсся крик. Не один голос. Сотни. Огромный общий рёв прокатился над улицей, над крышами, над очередью, и у меня по спине прошёл холод. Не от лихорадки. От звука. От того, что в нём не было слов. Только ярость. Или страх. Или и то, и другое сразу, смешанные в одно, неразделимое.
А следом раздался звон разбиваемых окон. Ближе. Гораздо ближе.
Девочка у пекарни заплакала. Тихо. Без звука. Просто открыла рот, и по щекам потекли слёзы.
Я прижала одеяло к груди и закрыла глаза. Но темнота не помогла. Звук проникал сквозь веки. Сквозь стенки кареты. Сквозь одеяло.
Доктор сидел неподвижно. Смотрел в окно. И молчал.
И это молчание было страшнее любой шутки.
Глава 43
Кучер остановил лошадей сам. Наверное, впервые за всю дорогу — без приказа, без окрика, без привычного «прочь с дороги». Просто натянул поводья, и вороные замерли, перебирая копытами по брусчатке и косясь вперёд, туда, откуда доносился гул.
— Господин доктор… — Голос кучера звучал хрипло, неуверенно. Так говорят с тем, кого боятся разбудить.
Доктор уже открыл маленькое окошко между каретой и козлами. Латунная задвижка щёлкнула.
— Что там такое, друг мой?
— Там… там храм. И толпа возле него, — послышался голос кучера. — Огромная, мой господин!
— Толпу я вижу. Её сложно не заметить, — произнёс Доктор, шелестя плащом.
— Может… объехать?
Несколько секунд Доктор молчал. Я слышала его дыхание за маской. Ровное. Спокойное. Будто за окном не ревела толпа, а пели птицы.