— Абсолютно, господин.
— Какое счастье, что вы предупредили, — произнёс Доктор, и в его тоне сквозила такая искренняя благодарность, что у меня по спине пробежал мороз. — А то я увидел ров, наполненный чумными трупами, и решил, что это местная свадьба.
Кто-то опустил голову, и мне показалось, чтобы скрыть улыбку или ужас. Доктор постучал тростью по склону, проверяя устойчивость грунта, и продолжил спускаться.
— Но… — попытался возразить помощник.
— Если я умру, — перебил его Доктор всё тем же лёгким тоном, осторожно выбирая место для следующего шага среди тел, — обязательно напишите в отчёте, что вы предупреждали. Это значительно облегчит мою загробную жизнь. Я буду думать об этом каждый день. Быть может, даже пару раз всплакну.
У меня внутри всё сжалось.
Он шёл ко мне.
Плащ скользил по мокрой траве, чёрные сапоги проваливались в грязь. Однажды Доктор наступил между двумя телами и чуть качнулся, но даже не посмотрел вниз. Ему было всё равно. Вот это пугало больше всего.
Муж боялся даже моего дыхания через двойной слой батиста. Этот человек спускался в могилу, заполненную заразными покойниками, словно чума касалась кого угодно, кроме него.
Он приблизился. Теперь я могла разглядеть маску в деталях: чёрная кожа, тонкие металлические накладки, руны, выведенные тёмно-красным по клюву. В узких стёклах отражался огонь за моей спиной, превращая его лицо в искажённое зеркало моего собственного ужаса.
Доктор остановился рядом и посмотрел на меня, словно решая, стоит ли наклоняться или всё-таки нет.
Я лежала под его взглядом и вдруг остро, до физической боли, почувствовала всё своё тело. Разорванную мочку уха. Засохшую кровь на шее. Липкое от дождя платье. Грязь под ногтями. Волосы, прилипшие ко лбу. Чужую руку на животе. Тяжесть мёртвого мужчины на ногах. Мне стало стыдно. Бред какой-то. Меня собирались сжечь, а я вдруг подумала о том, как выгляжу перед незнакомым мужчиной.
— Ну-с, — произнёс он задумчиво, и голос его прозвучал совсем близко, заглушая шум дождя. — Посмотрим, что здесь так настойчиво отказывается умирать.
Глава 7
Он воткнул трость в грязь и наклонился. Я вздрогнула и попыталась отползти, но тело не послушалось. Доктор сначала убрал руку с моего живота: просто взял мёртвого мужчину за запястье и перебросил его руку в сторону. Тяжёлая ладонь шлёпнулась на мокрую землю с влажным звуком. Потом Доктор ухватил покойницу, к которой я была прижата щекой, за плечо.
— Простите, мадам, — произнёс он почти вежливо, обращаясь к мёртвой женщине. — Вы несколько мешаете другой мадам умирать. Это ужасно невежливо с вашей стороны.
И с этими словами он перевернул тело.
Я судорожно вдохнула. Воздух. Впервые за долгое время грудь смогла расшириться полностью. Я вдохнула глубже и сразу пожалела. Запах ударил так сильно, что желудок свело спазмом. Гниль, мокрая земля, дым, кровь и что-то сладкое, мерзкое, тяжёлое, что оседало на языке. Меня вывернуло бы, если бы внутри хоть что-то осталось от завтрака.
Я захрипела, закрывая рот ладонью. Кашель пришёл мгновенно. Первый толчок. Второй. На третьем грудь вспороло болью, и я почувствовала тепло на губах. Кровь.
Доктор перехватил моё запястье прежде, чем я успела вытереть рот. Его перчатка была жёсткой, но хватка — точной.
— Не закрывайте.
Я дёрнула рукой, пытаясь освободиться.
— Отпустите…
— Обязательно. Но позже.
Он отвернул мою ладонь и посмотрел на кровь. Мне захотелось провалиться глубже в землю, исчезнуть, раствориться в грязи, только бы не видеть этого спокойного изучения.
— Не трогайте меня… — прошептала я, чувствуя, как горячая волна стыда заливает лицо.
Доктор поправил маску, словно это могло помочь ему лучше рассмотреть мой позор.
— Почему?
Я уставилась на него, не веря, что вопрос может быть настолько очевидным.
— Я… я… себя неважно чувствую…
Несколько мгновений он молчал, и тишина эта была наполнена работой мысли, которую я не могла уловить.
Потом тихо рассмеялся. Не зло, не насмешливо, а с каким-то искренним весельем, от которого по позвоночнику пробежал холод.
— Мадам, — произнёс он, всё ещё удерживая моё запястье, и в его голосе звучала такая нежная констатация факта, что мне стало дурно. — Я знаю, что это невежливо говорить, но выглядите вы паршиво. Как для живой. Но могу вас утешить. Для покойницы вы выглядите очень неплохо. Считайте это комплиментом.
Он отпустил руку. Я прижала её к груди, чувствуя, как сердце колотится о рёбра.
— Вы… вы не боитесь заразиться? — спросила я хриплым голосом и растерянно моргнула. Он опустился рядом на одно колено, и край дорогого плаща лёг прямо в грязь, впитывая смерть и влагу.
— Например, сейчас я страшно боюсь, что вы умрёте раньше, чем я пойму, почему до сих пор этого не сделали. А так я ничего не боюсь. Всё, чего я мог бояться, я уже давно отбоялся.
Мне стало не по себе. Он сказал это слишком спокойно, будто моя смерть была не трагедией, а досадой, незаконченным наблюдением, упущенной возможностью узнать что-то новое.
Доктор протянул руку к моему лицу. Я отшатнулась, но деваться было некуда.
— Не двигайтесь. Сейчас я буду вас бесцеремонно лапать. Исключительно в научных целях.
Глава 8
Пальцы легли на висок. Не ласково, но и не грубо. Профессионально. Он приподнял моё веко, и я уставилась в чёрное стекло маски. В нём отражалась крошечная я: белое лицо, огромные глаза, растёкшаяся грязь по щеке. Призрак женщины, которая ещё час назад была женой, хозяйкой, человеком.
— Следите за пальцем, — велел Доктор, поднимая другую руку.
Палец медленно прошёл справа налево. Я попыталась следить, но он раздвоился, снова слился, и мир поплыл. Я моргнула, теряя фокус.
— Ещё раз, — потребовал мужчина, и в его тоне не было раздражения, только терпеливое ожидание результата.
— Не могу…
— Можете. — Его голос был мягким и настойчивым одновременно.
— Я устала, — прошептала я, пытаясь не расплакаться.
— Поверьте, я тоже немного устал. — В голосе послышалась насмешка. Слова вырвались из меня раньше, чем я успела остановиться, и надежда вспыхнула глупой искрой.
Но в его движениях, голосе, жестах не было ни капли сочувствия. Только факт. Он снова повёл пальцем, и я из последних сил проследила, собирая волю в узел.
Доктор чуть оттянул второе веко, изучая реакцию зрачка.
— Зрачки реагируют.
— Значит, я не умру? — с надеждой спросила я, чувствуя, как всё внутри хочет верить в чудо.
— Это значит, что зрачки реагируют. Больше ничего.
От его спокойной интонации у меня оборвалось сердце. Надежда погасла, оставив после себя лишь холодную пустоту. Он отпустил веко.
Я смотрела на него, не веря, что он может быть настолько жестоким в своей точности.
— Вы специально мне такое говорите? — прошептала я пересохшими губами, на которых всё ещё оставался привкус крови.
— Нет, — возразил Доктор и, судя по голосу, улыбнулся. — Иногда совершенно случайно получается.
Я бы ударила его, если бы могла поднять руку. Наверное. Но в следующую секунду его пальцы легли на мою шею. Прямо на кожу.
Я замерла. Прикосновение оказалось горячим. Настолько горячим после ледяного дождя, что кожа почти заболела от контраста.
Пальцы нащупали пульс, нажали, и Доктор замолчал. Я слышала собственное дыхание, дождь, слабый треск огня наверху, и вдруг вспомнила пальцы мужа. Тоже на моей шее. Только он обмотал руку платком, лишь бы не коснуться кожи. Цепочка рванула горло. «Не прикасайся ко мне, погань!»
У меня дрогнул подбородок. Доктор тут же поднял голову.
— Больно?
— Нет. — Я подавила приступ кашля.
— Тогда почему плачете?
Я только сейчас почувствовала слезу. Она была горячей, скользнула по виску в волосы, смешиваясь с холодной дождевой водой.
— Неважно. — Я отмахнулась, прогоняя воспоминания о том, как за несколько мгновений из любимой жены превратилась в мусор.
— Разумеется, — согласился он, и в его тоне прозвучала такая глубокая уверенность, что мне стало страшно. — Всё, что пациент считает неважным, обычно и оказывается самым занятным.
Он снова сосредоточился на пульсе, и пальцы его были такими тёплыми, такими живыми, что хотелось прижаться к ним щекой.
— Медленный.
— Я умру? — едва слышно прошептала я.
— К сожалению, да, — спокойно ответил Доктор. И это спокойствие в голосе было хуже крика. Неужели в нём нет ни капли сочувствия? Неужели в нём нет ничего человечного?
Глава 9
Слова о смерти ударили в живот. Я перестала дышать. Доктор поднял голову и, кажется, заметил мой ужас, потому что продолжил уже почти терпеливо:
— Вы, я, господа наверху — все однажды умрём. Я предпочёл бы более конкретный вопрос.
Я судорожно втянула воздух, пытаясь ухватиться за эту нить логики.
— Я умру сейчас?
— Вот это уже лучше. — Он снова нащупал пульс, и пауза затянулась, наполняясь стуком моего собственного сердца. — Возможно. А возможно, ваши мучения немного затянутся.
Он убрал руку и провёл большим пальцем по моей шее, там, где проступали чёрные сосуды. Сильно, стирая грязь. Я зашипела от боли.
— Я смотрю на ваше лицо и понимаю, что чувствительность сохранена.
— Вы всё превращаете в симптом? — всхлипнула я.
— Всё в этом мире — или болезнь, или её симптомы.
Он наклонился ближе, и от него пахло дымом, кожей и горькими травами. Не духами. Не смертью. Лекарством. Живым, сложным запахом человека, который работает с болезнью, но не принадлежит ей.
— Откройте рот.
Я стиснула зубы, чувствуя, как челюсть сводит от напряжения.
— Зачем? — спросила я, понимая, что я и так умру.
— Хочу посмотреть.
— Что?
— Вас изнутри, — рассмеялся он. — Ваш богатый внутренний мир.
У меня не было сил даже возмутиться. Доктор чуть склонил голову, и в этом движении было столько терпения, что оно пугало больше угрозы.
— Нет, — прошептала я, уже жалея, что с ним связалась.
Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Я — в чёрные стеклянные линзы. Он — неизвестно куда. А потом в его голосе появилось почти ласковое веселье.
— Прекрасно. — В голосе чувствовалась улыбка.
— Что прекрасного?
— Умираете, лежите под тремя покойниками и всё равно спорите с врачом. Нервная система функционирует превосходно. Пока ещё. Обычно она начинает разрушаться первой. У вас это почему-то запаздывает.
Мне не понравилось это слово. Совсем. Оно звучало как обещание, от которого нельзя отказаться. Он протянул руку и взял меня за подбородок. Я попыталась отвернуться, но пальцы сжались чуть сильнее. Не больно, но так, что я сразу поняла: если он захочет удержать, я ничего не сделаю.
— Откройте рот, мадам, — повторил Доктор уже тише, и в этой тишине было больше власти, чем в любом крике. — Я могу разжать вам челюсть сам, но тогда вы обвините меня в отсутствии манер.
— А они у вас есть? — Я закашлялась, подавив клокочущий звук в груди.
— Где-то были. Надо будет посмотреть и поискать. Не помню, куда положил.
Несмотря на страх, у меня дёрнулся уголок губ. Доктор тут же замер.
Я открыла рот. Просто чтобы он замолчал.
