— Самое удивительное — они все разные, — с легкой задумчивой улыбкой говорю.
— Что здесь удивительного? — Яр хмурится и останавливается на перекрестке.
— Пока не знаю…
И дело не в расцветках, а в породах. Они такие разные. Может быть, конечно, их выбросила нерадивая заводчица, как брак с пометов. Вот этот — серенький, лопоухий, кажется, с неправильным прикусом. Странная нижняя челюсть.
Светленький странно сонливый.
А у рыжего нестандартная пятнистая окраска для лабрадора. Те, кто покупают собаку как трофей или дань постоянно меняющейся моде, любят, чтобы все было идеально…
— Вот этот, пестрый, мне больше всех нравится. А тебе? — осторожно спрашиваю.
— Я их не разглядывал.
Вдруг меня осеняет.
А может быть, у кого-то из этих песиков вообще проблемы со здоровьем? Например, порок сердца? Или у всех? И их поэтому выкинули?
Я вдруг четко представляю операционную в клинике и как какой-нибудь ветеринар, особо любящий деньги, усыпляет этих ничейных малышей. Они такие маленькие, такие доверчивые к этому миру, такие… трогательные.
Сама не замечаю, как по щекам начинают катиться слезы.
Картинка убийства ни в чем неповинных щенков накрывает меня тихой, безголосой истерикой.
———————
Я бы в жизни не дала повода Загорскому посмотреть на меня такую — заплаканную и беззащитную, но всему виной моя особенность: сострадание к чужой боли и отсутствие терпимости к несправедливости.
———————
Всхлипываю слишком громко.
— Еще немного — и поплывем… — сообщает гад тоном телевизионного диктора.
— Пожалуйста, не усыпляй их, — обращаюсь к нему и, вытянув ладонь, сжимаю твердый локоть. — Яр…
— Что? — Убирает руку и поигрывает нижней челюстью, будто я сильно его раздражаю.
— Не надо их усыплять. Я тебя прошу.
— Мне они не нужны.
— Давай… я сама найду им дом.
— Вот еще.
— Я справлюсь, правда. У моей тети ветеринарная клиника в Солнечногорске, и раньше я часто занималась пристройством бездомных животных. У меня есть опыт.
— Нет, Саша, — как отрезает.
Ведет себя настолько отстраненно, что меня неожиданно это задевает.
За что он со мной так?
Потому что не пошла на хоккей?
Но я правда не могла, у меня у самой была тренировка. Уже весной состоится турнир среди девушек в рамках Универсиады. Я очень хочу минимум участвовать, максимум — победить. Это ведь тоже повлияет на решение Ученого совета по моему переводу на бюджет.
— Но… почему ты не хочешь, чтобы я занялась пристройством?
— Я тебе не доверяю.
— Ты… что? — хмурюсь и снова страшно на него злюсь.
———————
Он мне не доверяет?
Мне?
Да более исполнительного человека в мире просто не существует.
———————
— Ты уже слышала, — отвечает Загорский и почесывает подбородок пальцами. — Не обижайся, но я не уверен, что ты найдешь для них достойных хозяев.
— То есть им лучше умереть? — уточняю.
— Да, Саша. Иногда лучше сдохнуть, чем оказаться не в тех руках.
— Ну хочешь… мы можем вместе…
Он смотрит на меня с улыбкой. Да-да… жестких губ касается улыбка, и в салоне становится чуть теплее. Она, конечно, не широкая, но и не самодовольная. Скорее, удивленная.
— Что «мы вместе»?
— Найдем для них подходящих хозяев. Чтобы ты удостоверился, что я дееспособная, — не скрываю свой сарказм.
— И как мы это сделаем?
— Для начала нужно обследовать этих малышей. Проверить, нет ли у них пороков развития или иных особенностей. Для нового хозяина это может быть важно. Потом их надо покормить. Корм лучше купить специальный, в ветеринарной клинике. И устроить куда-нибудь на время, — с энтузиазмом берусь за дело.
— Хорошо. Давай попробуем, — деловым тоном говорит Загорский, а его глаза не отражают ни одной эмоции. Теперь в салоне поднимается ветер, который ударяет мне в лицо. — Я дождусь тебя после пар. У тебя их сколько?
— Четыре, но после пар не получится. У меня тренировка.
— Ты ведь без машины. Я отвезу тебя на теннис, а потом поедем…
— Пусть будет так, — с неохотой соглашаюсь и, попрощавшись с каждым, убираю щенков назад.
— Отлично. Тогда я жду тебя в машине.
Мы останавливаемся перед входом в университет, и я поскорее выскальзываю на улицу. Ничего не понимая, смотрю вслед джипу болотного цвета, удаляющемуся к стоянке.
Еще вчера Ярослав целовал меня в аудитории, за что получил по лицу, а сегодня ведет себя так, будто это был не он. Я ждала чего угодно — шуточек, приставаний или подколов, но не того, что он будет мне не доверять.
— Пусть будет так, повелитель температуры! — шепчу я под нос и бегу в здание.
На пары. Учиться.
Глава 11. Черный день
— Ты еще здесь? — излишне равнодушно спрашиваю и забираюсь в машину.
— А ты не надеялась?
— От тебя можно ожидать чего угодно… — ворчу под нос.
Ярослав отвлекается от экрана телефона и препарирует мое лицо острым взглядом.
Нервно облизываю губы, ощущая во рту привычную липкость от бальзама, а в носу —легкий аромат манго, и украдкой смотрю на развалившегося в водительском кресле Тайгу. Его ноги широко расставлены, корпус чуть съехал на край сиденья, а затылок упирается в подголовник.
Сердце непривычно сдавливает.
Не понимаю, что со мной происходит.
Я же не Владка, которая мне сегодня про Загорского все уши прожужжала.
Оказывается, он вчера обратил внимание и на нее тоже. На льду, слава богу, не целовал, но пригласил на свидание в новый модный ресторан, расспрашивал о личной жизни и вел себя предельно вежливо.
Да уж…
Об учебе я от такой информации думать перестала.
———————
Пожалуй, отмечу этот день черным в календаре, ведь я не записала ни одной лекции.
Ни словечка.
Не понимаю, почему я чувствую эту жгучую обиду внутри?
Откуда она взялась?
———————
— Едем? — Ярослав активно разминает мышцы шеи и потягивается.
Пугаюсь, когда теплые пальцы, коснувшись горящей щеки, зажимают кудрявую прядь и вытягивают ее, будто утюжком. Отвожу лицо.
Кудри отпружинивают обратно.
— У тебя влажные волосы? И золотые…
— Я приняла душ после тренировки.
— Ну пиздец… А воспаление легких для тебя шутка какая-то? А? Учебник?
— Меня зовут Саша! — Я все же смотрю на него. С вызовом вместо обиды. И злостью. — Неужели это так трудно запомнить? Или тебе шайба в голову в детстве прилетела?
— Да какая разница?
———————
Я ведь уже говорила, что злость мне несвойственна?
Это все хоккеист виноват…
———————
Мужественные губы растягиваются в обворожительной улыбке.
— Бесить тебя мне нравится гораздо больше.
— Это я и так поняла. — Оглядываюсь на щенков.
Они сладко спят в своей коробке.
Снова обращаю внимание на шумно дышащего Рыжика…
Ну до чего хорошенький! Бывает ведь такое чудо!
Есть вообще подозрение, что это не собака, а плюшевый медведь на неуклюжих лапах. Кстати, они такие большие, словно он одолжил их у собаки постарше.
Улыбнувшись, отворачиваюсь к окну.
По правде говоря, волосы надо было высушить феном, но что-то меня подгоняло. Какая-то невидимая энергия. Что-то свыше. Не знаю, как это объяснить. Но хуже, чем сегодня, я себя никогда не чувствовала.
Мы приезжаем в ветеринарную клинику. Вернее, поликлинику. По-другому я назвать это трехэтажное здание с современным ремонтом не могу.
И да. Мы странно выглядим вместе. Яр выше меня раза в полтора и шире в два. По ощущениям — будто великан вывел прогулять свой завтрак перед трапезой.
— Предлагаю разделить расходы пополам. Так будет честно. — Бросаю на Ярослава спокойный взгляд, пока он открывает нам с малышами нескончаемые стеклянные двери.
— У тебя много денег? — Почему-то на мое предложение он злится и громко хлопает последней дверью.
Я пытаюсь разгадать эмоции Загорского, уловить взаимосвязь, но из-за обиды не получается. Что ему до моих финансов?
— Эй… Буйный… У меня есть пенсия, которую выплачивают как сироте. И я неплохо получаю, если побеждаю в соревнованиях… — отвечаю скромно.
— Хорош, Саш, — говорит уже не так грубо и снимает куртку. — Ты хоть представляешь, какие здесь цены?
Я еще раз осматриваю светлый холл с мягкими диванами цвета моего пальто.
— Приемлемые? — вскидываю брови.
Скептический взгляд буравит мое лицо, смещается в сторону и возвращается ко мне уже задорным. Что-то в нашем разговоре Загорского веселит.
— Это тебе не Светлогорск, Саша.
— Солнечногорск, — сквозь зубы поправляю.
— Да какая разница?
Я ставлю коробку со щенками на стол и стягиваю пальто.
После долгого оформления договора на оказание услуг, который я из чисто профессионального интереса подробно читаю, нас провожают в кабинет, где уже дожидается врач.
Артем Николаевич — приятной наружности мужчина лет тридцати. И судя по тому, как он тут же включается в наших малышей, очень любит свою работу.
Щенков взвешивают, измеряют и подробно описывают все особенности, постоянно задавая вопросы. Мы в пятый раз хором повторяем, что ничего о них не знаем и будем готовить для передачи в семьи.
После первичного осмотра врач вежливо предлагает оставить их до завтрашнего утра, чтобы взять все необходимые анализы и провести полное обследование. Правда, останавливает особое внимание на моем любимчике.
При холодном свете темно-карие глаза Рыжика кажутся слишком увлажненными, а взгляд — пустым.
— Не нравится мне, как ты дышишь, малыш, — говорит задумчиво врач и вставляет в уши оливы стетоскопа. — Шум есть… Сделаем ЭхоКГ… — записывает для себя. — Там посмотрим…
Я чувствую легкое беспокойство и испуганно смотрю на Загорского. Он, увидев мою реакцию, ровным голосом интересуется:
— Что это может означать?
— Вероятно, это просто такая его особенность… — Артем Николаевич успокаивает как может. — В любом случае подробнее будет известно завтра. Остальных тоже проверим.
Глава 12. Еще чернее…
На следующий день, когда мы с Ярославом приезжаем в клинику после пар, Артем Николаевич уже не так оптимистично настроен.
Его лицо выражает искреннее сожаление.
— Порок сердца? — переспрашиваю я, обессиленно опускаясь на стул.
— Врожденный порок.
Холодный, острый страх поднимается из живота и встает поперек горла. Порок звучит как конец. Неужели Рыжик умрет?
Вспоминаю, как он трудно и часто дышал в своей коробке. Мне ведь сразу это не понравилось. Ветеринаром я, может, и не стану, но многого наслушалась от тети.
— Но как такое может быть? — в голосе Загорского обеспокоенность, но он остается стоять с неизменным выражением лица.
— К сожалению, мои вчерашние опасения подтвердились. Сейчас малыш на капельнице, а вам я предлагаю назначить прием у нашего кардиолога. Скорее всего, в ближайшие три месяца потребуется серьезная операция. Мой коллега более конкретно расскажет о прогнозе, выживаемости и о том, что необходимо сделать.
— Выживаемости… — Прикрываю рот ладонью и смотрю на Ярослава.
Он выглядит слегка растерянным и будто виноватым. Правда, это ощущение быстро сходит на нет. Увидев мою реакцию, он хмурится и стискивает челюсти так, что я слышу зубовный скрежет.
Артем Николаевич отдает мне лист назначений.
— Со своей стороны я все расписал. Назначил диуретик, чтобы снять нагрузку с сердца, и специальные витамины для поддержания сердечной мышцы.
— Спасибо… — говорю расстроенно.
— Уход должен быть постоянным. Щенку около трех месяцев, он будет играть и бегать, не понимая, что смертельно болен. Ваша задача — не допускать изнурительных пробежек и следить за питанием. Спокойные прогулки, бессолевая диета и прием лекарств. Вот на чем стоит сосредоточиться.
— Я все сделаю, — отвечает Загорский, и я чувствую болезненный укол в сердце.
Это его «я» почему-то тоже звучит как порок.
Но что я сделала?
С каждым днем все больше не понимаю Ярослава. Вчера он молча меня отвез и пропал. В доме Бориса Сергеевича не ночевал, а раз с машиной я ничего не решила, пришлось добираться до университета на автобусе.
Ближе к окончанию лекций мне пришло сообщение: «Жду у входа».
— А остальные? Остальные щенки? — вспоминаю я, прежде чем уйти.
Стараюсь не показать своего расстройства.
— Абсолютно здоровы. Мы сделали дегельминтизацию, все анализы в норме. Прекрасные малыши.
— Спасибо, Артем Николаевич!
В регистратуре нас записывают к кардиологу на ближайшую свободную дату. Через три дня. Ярослав оплачивает весьма внушительный счет. От цифры мне немножко плохеет. Для моей пенсии это и правда многовато, поэтому в роли половинщицы больше не выступаю. Помалкиваю тихонечко.
А когда вижу Рыжика, не могу сдержать слез.
Он сразу же меня узнает, весело подрыгивает хвостиком. Делает это очень смешно — половиной туловища. И мокрым, холодным носом утыкается в ладонь.
Я позволяю влажному языку ее облизать и глажу бархатные теплые уши.
— Ты мой хороший… Как себя чувствуешь? — Склоняюсь и вдыхаю запах мягкой шерсти. — Выглядишь сегодня гораздо лучше.
— Это после капельницы, — говорит приятная девушка в темно-синем медицинском костюме. — Не забывайте про лекарства. Выздоравливай, чемпион.
— Положи его сюда. — Ярослав возвращается с красивой переноской оливкового цвета.
Такая же, как его машина, и чуть светлее, чем его холодные глаза.
— Хорошо, — говорю я, устраивая Рыжика поудобнее. — Он сегодня такой веселый. — Грустно улыбаюсь.
Мы выходим из клиники.
Я застегиваю пуховик до подбородка и борюсь с ощущением, что я лишняя. Посматриваю, как Загорский быстрым шагом идет к припаркованному автомобилю. В одной его руке переноска, в другой — коробка с двумя лающими сорванцами.
— Отвезу тебя домой, Саша! — говорит Ярослав, устраиваясь в водительском кресле.
Называет меня строго по имени и выглядит загруженным и слишком серьезным.
Когда целовал меня на льду, воровал мои трусы и заставлял идти на свой матч, в его глазах читались мальчишеский азарт и ирония, а сейчас — таинственный холод и взрослость.
— Хорошо, Ярослав, — отвечаю под стать: спокойно и вежливо. — Я тогда покормлю всех, а вечером, когда отзанимаюсь, дам лекарства Рыжику.
— Кому? — отвлекается от дороги.
— Рыжику.
Он отворачивается снова и сжимает руль.
— Щенков я заберу.
— Как так заберешь?
— Здоровых — раздам, этого… сам вылечу.
— А я? — дрожащим голосом спрашиваю.
— Что ты?
Отшатываюсь к окну и стискиваю зубы.
———————
Скрежетать ими так же, как и этот жестокосердный человек, я тоже неплохо умею.
Подумаешь — наука!
———————
Меня снова взрывает от Загорского. Ведь он, как зажигалка, способен всего лишь несколькими словами высветить во мне что-то темное и страшное. То, что от всех остальных я прячу за приветливой улыбкой и привычной собранностью.
— Ну уж нет! — Поворачиваюсь и окидываю взглядом невозмутимое лицо.
— Что «нет»? — Он надменно поднимает брови.
— Теперь я тебе Рыжика не отдам. Ясно?
Пока он в своей голове смекает, что и как, продолжаю:
— Ты пару дней назад сказал, что мне не доверяешь. Так вот… я тебе тоже не доверяю, Загорский. Пообещаешь, что вылечишь, а сам выкинешь его на какой-нибудь помойке.
— Я? На помойке? — Он прищуривается.
Злится.
— Ты!
Мы останавливаемся на светофоре, и мой локоть попадает в захват, а Ярослав теперь смотрит мне в лицо.
— Думаешь, что несешь?
— Я думаю.
— Видимо, с переменным успехом.
— Рыжик поедет со мной! — заявляю строго.
— Блядь… — Тайга усмехается и бросает взгляд на лобовое стекло. — Хватит его так называть… Что за деревенская кличка?
— Как хочу, так и называю. Мы теперь оба за него ответственны. Ясно тебе? Поэтому не нужно обращаться со мной как со своей прислугой. Захотел — позвал, захотел — на хрен послал. — Пытаюсь освободить локоть.
— Ты что, Учебник… Ты сквернословишь? — мрачно спрашивает.
— А такие, как ты, по-другому не понимают!
— Такие — это какие?
— Шайбонепробиваемые! — по слогам выдаю и слушаю его хохот.
Дурак.
Сзади сигналят, поэтому Яр меня отпускает. Машина трогается с места, но меняет маршрут. Мы зачем-то перестраиваемся на развилку, которая ведет в город, а не в коттеджный поселок.
Спустя полчаса моего воинственного молчания, мы останавливаемся возле ворот того самого красного жилого комплекса, где, по задумке Владки, она должна счастливо жить со своими богатенькими родителями.
— Куда мы приехали?
— Ко мне домой. Отец терпеть не может животных, чтоб ты знала. К нему в дом нельзя.
— Ясно. — Замолкаю.
Никогда об этом не думала, но у Бориса Сергеевича и правда нет домашних питомцев. Может быть, у него аллергия?
— Хочешь ухаживать за щенком — я не против, Саша. Тем более я постоянно уезжаю из города на игры. Но придется навещать его здесь.
— Спасибо, барин. Наши деревенские руки не осквернят ваших городских покоев…
Он снова смеется.
