Читать «Игры мажоров. Развратить заучку» — Юлия Герман онлайн
Страница 5 из 7
— Да, конечно, — улыбаюсь, занимая свое место, и ловлю на себе любопытные взгляды Ивана, старательно делая вид, что не вижу этого.
Делаю пометки в блокноте, а по залу проходятся раздраженные шепотки.
— Явился, пиромант херов, — грубо бросает Сергей, мужчина тридцати пяти лет с нервным срывом после банкротства.
Мне хватает этой фразы, чтобы сердце пустилось галопом.
А когда начинает жечь лоб так, будто кто-то уничтожает меня взглядом, я поднимаю глаза и замираю.
В дверях стоит Власов.
На нем черные спортивные штаны и черное худи с натянутым на голову капюшоном. Правда, вид у него не сказать чтобы свежий. Под глазами темные круги, и кажется, что щеки впали. Изолятор не пошел ему на пользу.
Но эти глаза... Взгляд еще более тяжелый и колючий, чем раньше. Он впивается в меня, как нож.
Я не могу отвести глаз, чувствуя, как учащается пульс и шумит в ушах кровь.
— Игорь, проходи, садись, — голос Марины Вячеславовны звучит спокойно, будто ничего не происходит и здесь не объявился демон в человеческом обличье.
Он проходит в зал не спеша. Медленно, словно делает одолжение. И садится напротив меня. Нас разделяет круг пациентов, но я вижу его, расположившегося так, что его не загораживает ни Марина Вячеславовна, ни пациентка, сидящая с ней рядом.
Я опускаю глаза в блокнот, но пальцы не слушаются. Мои щеки горят, и мне вообще не по себе от простого присутствия этого мажора, не говоря уже о его взорах.
— Сегодня у нас открытое занятие, — терапевт обводит взглядом группу. — У нас снова гость Василиса. Она стажер. Ее присутствие не должно вас смущать.
Никто не отвечает и не произносит шутки про подопытных кроликов на этот раз. И я за это благодарна им.
— Игорь, — она поворачивается к нему. — Ты первый раз на групповой после изолятора. Хочешь поделиться своими впечатлениями о времени, проведенном взаперти?
— Не особо, — отвечает хрипло Власов.
— Ты должен говорить, чтобы мы могли тебе помочь.
— Спасибо, но нет, — он откидывается на спинку стула, засовывая руки в карманы худи. — Я ничего не хочу.
— А я хочу, — подает голос Сергей. — Хочу услышать, что он забыл в нашей клинике? Вон, отец ему любой центр за границей оплатит. Зачем он нам? Чтобы посмеяться над нами?
— Сергей, — мягко останавливает его психологиня.
— А что? Я не прав? — не унимается тот. — Такие, как он, не лечатся. Им лишь бы понтоваться и развлекаться. Мусор поджигать, драки устраивать.
Гарик молчит и сверлит взглядом Сергея.
— Закончил? — спрашивает тихо.
— Нет, — заводится тот. — Ты здесь никого за людей не считаешь. Я видел, как ты на медсестер смотришь. Как на мусор.
— Отвали от меня, — Гарик подается вперед, и его глаза становятся будто черными. — Ты меня не знаешь. И ни хера не знаешь о моей жизни.
— А что там знать? Папенькин сынок...
— Заткнись, — рявкает Гарик так, что я вздрагиваю.
Сергей замолкает. Но вряд ли потому, что испугался.
Марина Вячеславовна поднимает руку.
— Хватит, — говорит она спокойно. — Игорь, ты хотел бы ответить что-то о причине, по которой тебя заперли в изоляторе?
— Нет, — он отворачивается к окну.
Занятие продолжается. Высказываются другие пациенты. Иван рассказывает, что не спит третьи сутки. Серафима плачет, что не может заставить себя есть больше. Но есть и позитивные истории. Андреа, красивая смуглая девушка, идет на поправку и рассказывает нам о своем увлечении живописью.
Я все записываю, стараясь пока не анализировать и оставить это на потом.
Мне приходится прикладывать усилия, чтобы не смотреть на Гарика. Потому что он, кажется, не сводит с меня глаз.
Когда занятие заканчивается, я быстро поднимаюсь на ноги и направляюсь к выходу.
— Вяземская, — останавливает меня низкий голос.
Я оборачиваюсь. И вижу Власова, что приближается ко мне.
— Что ты здесь делаешь? — подходит он, едва ли не шипя мне в лицо.
— Стажируюсь, — отвечаю сухо.
— Стажируешься, — усмехается. — А папа знает, что его дочка общается с наркоманами и психопатами?
— Это моя будущая профессия — помогать людям в беде.
— Не припомню в нашем универе такой специализации.
— Это, — прокашливаюсь, чувствуя себя неуютно в его компании, — второе образование.
Власов молчит, сжимая челюсти так, будто сдерживается от чего-то.
— За мной шпионишь?
— Я не шпионю, я наблюдаю.
— Один хер, — бросает он резко. — Свалила бы ты отсюда.
— С чего это? Я хотела попасть именно сюда на стажировку, и я здесь останусь. Нравится тебе это или нет.
Игорь играет желваками.
— Узнаю, что сливаешь про меня инфу, — и тебе даже папочка не поможет, — наклоняется ко мне так, чтобы слышала его угрозу только я.
— Не весь мир крутится вокруг тебя, — вспыхиваю как спичка. — Здесь есть куда более интересные случаи.
— Вот и изучай эти свои случаи. А от меня держись подальше, — он окидывает меня ледяным презрением.
— Власов! — окликает его медсестра. — Медикаменты!
Игорь еще пару мгновений пытается уничтожить меня глазами, а затем, усмехнувшись, бросает:
— Ты здесь не выживешь, Ржавая. Обещаю, — и направляется в процедурный кабинет.
Глава 14
Гарик
— Я не хочу здесь находиться, — говорю, глядя прямо в глаза отцу.
— Почему? Ты же даже здесь умудряешься создавать мне проблемы. Разве это не твое любимое занятие? — не отводит взгляда, в ответку припечатывая своим.
— Пап, уже почти три недели прошло. Я все понял. Забери меня отсюда.
— Исключено. Ты не прошел полный курс терапии.
— Бля! — нутро опаляет злостью. — Я что, по-твоему, конченый? Ты бы видел, какие тут…
— У тебя есть проблемы, Игорь. И до тех пор, пока ты не пройдешь полный курс, я тебя никуда не заберу.
— Зачем? — вспыхиваю, не в силах бороться с чувством вселенской несправедливости и с трудом контролируемой злостью. — Ты хотел мне преподать урок. Я все понял. Бросаю пить, курить. Сяду за диплом…
— Кстати, о дипломе, — прерывает меня отец, снова демонстрируя, что мое мнение его ни хера не волнует. — Его писать ты можешь и здесь.
— Чего? — кажется, что мне послышалось. — Ты гонишь, что ли?
— Ты бы выбирал выражения, сынок. А то, глядишь, и срок реабилитации может затянуться.
Сейчас в глазах отца появляется что-то такое, от чего у меня во рту пересыхает. Судя по тому, что он и правда не торопится меня отсюда достать, похоже, он настроен решительно. И меня это, сука, бесит до дрожи.
Он давит меня взглядом, а я внезапно понимаю, что, независимо от того, что я ему скажу, он не изменит свое мнение.
Я молчу и, впервые с того момента, как оказался тут, понимаю, что никак не могу повлиять на эту ситуацию. Совершенно. Что бы я ни делал, какую бы дичь ни творил, чтобы меня выпнули под задницу отсюда, отец не позволит этому случиться.
На этот раз он настроен решительно.
Набираю в легкие побольше воздуха и задаю вопрос:
— И что должно произойти, чтобы ты смягчился?
— Все просто, — улыбается отец, опускаясь на лавочку, и смотрит на меня. — Не саботируй лечение, напиши диплом, подумай о том, куда катится твоя жизнь и чем ты планируешь заниматься дальше. И тогда все у нас будет хорошо.
— И все? — усмехаюсь, потому что не помню, когда чувствовал себя настолько же беспомощным, как сейчас. — Сдам диплом, перестану бунтовать — и ты меня простишь?
— Я не держу на тебя зла, Игорь. Я хочу, чтобы ты стал человеком.
— А кто я сейчас, по-твоему? — чувствую, как внутри клокочет ярость.
— Ты — мальчик, который не знает, чего хочет, и прожигает жизнь, потому что боится взрослеть. И думает, что жить будет вечность, наверное.
— Много ты знаешь обо мне, — огрызаюсь. — Я уже не сопливый школьник!
— Ты мой сын, — он встает на ноги, отряхиваясь. — И я хочу, чтобы ты жил, а не существовал. Разве ты не насмотрелся на других? — вглядывается в глаза. — И как, понравилось то, что ты увидел? А я не хочу, чтобы ты стал таким же, как они, понимаешь?
Меня злит, что он будто читает мои мысли и в то же время допускает, будто я могу скатиться до такого.
— А если я не изменюсь?
Отец смотрит на меня долго.
— Тогда ты потеряешь все. Не только деньги. Ты потеряешь себя. А я не хочу хоронить сына, который сам себя убивает. Пришло время брать ответственность за свою жизнь, сын. Лучше это делать сейчас, пока ты еще в начале пути и можешь построить свою жизнь правильно.
— Пап… — во рту пересыхает, когда я вижу, как он смотрит на циферблат ролексов, потому что понимаю: это значит, что ему пора. — А мама, она не придет?
— Мама? — вздыхает отец. — Я запретил ей появляться здесь.
— Почему? — мне неприятно, что он обрубил мне связь с единственным человеком, которому не наплевать на меня.
— Потому что ты манипулируешь ею и ее добротой. И мы с ней решили, что на этот раз тебе требуется пройти этот урок до конца и в одиночестве. Да и пожалей ты уже мать. Столько слез из-за тебя выплакала.
— Но… я же скучаю!
Отец усмехается, а затем хлопает меня по плечу.
— Займись дипломом, сын! До встречи! — он поворачивается и уходит.
А я остаюсь один посреди этого гребаного зимнего сада, клокоча от ярости и обиды, чувствуя себя бесконечно одиноким и никому не нужным… Наверное, всем было бы насрать, если бы я не выжил в той аварии. Так для чего мне стараться?
— Ой, — слышу испуганный возглас.
Оборачиваюсь на него и вижу две рыжие косички, взметнувшиеся в воздухе, прячущиеся за углом.
— Ржавая, а ну, стой!
Ну все! Эта заучка совсем охренела! Мало ей шпионить, так она еще и подслушивает!
Двигаюсь в ее сторону, собираясь преподать урок…
Глава 15
— Стой, кому говорят! — выныриваю за ней, когда ее косички в очередной раз пытаются ускользнуть от меня за поворотом.
Приходится слегка ускориться, но ржавая заучка становится какой-то неуловимой.
Но в любом случае я не позволю ей совсем ускользнуть. Несколько широких шагов — и я хватаю ее за плечо и утягиваю за первую попавшуюся дверь.
— Отпусти меня! — пищит мелкая заноза, отскакивая от меня на пару шагов к стене со стеллажами.
— Не раньше, чем попытаюсь до тебя кое-что донести, — преграждаю ей пути к отступлению.
Мы находимся в полумраке кладовой. Единственный свет здесь — из маленького окошка под потолком, но этого мне хватает, чтобы рассмотреть глаза Ржавой. Они широко распахнуты в испуге и блестят так, словно она готова расплакаться, и это странным образам заставляет меня подвиснуть на них.
— Не надо до меня ничего доносить! — вырывает ее тонкий голосок из забытья.
— Какого хрена ты подслушивала? — надвигаюсь на рыжего хоббита, стараясь подавить все эмоции, кроме неконтролируемого раздражения.
— Я не подслушивала, — отпирается.
— Все ты слышала! — вижу ведь, как прячет глаза. — Так что не надо тут мне звездить.
— Не имею привычки, — она поднимает подбородок. — Я просто проходила мимо.
— Проходила мимо? — усмехаюсь. — И решила послушать, как папаша отчитывает сыночка? Ну и как? Удовлетворена? Достаточно того, что всем уже рассказала в универе про то, где отдыхает Власов.
— Я не специально оказалась там, — она пытается отодвинуться, но некуда. Я приближаюсь к ней до тех пор, пока не раздается глухой стук, когда заучка ударяется спиной о стеллаж и морщится от боли. — Отпусти, Власов. Я здесь прохожу стажировку, и меня волнует только лечение пациентов. А то, в чем ты меня обвиняешь, — это унизительно!
— Унизительно? — наклоняюсь ближе. — А ты не подслушивай чужие разговоры, чтобы потом ответочка не замучила.
— Я не…
— Заткнись, — перебиваю. — Ты с самого первого дня за мной следишь. На терапии пялишься, в коридорах прячешься. Тут два варианта: ты либо запала, либо используешь меня как инфоповод, чтобы стать более популярной.
Она вспыхивает, и во взгляде читается возмущение, будто все, что я говорю, — клевета и такое даже предположить стыдно.
А меня ее реакции еще сильнее выводят из себя.
Почему же она такая невыносимая?
— Ты в своем уме? — говорит так, будто захлебывается от негодования.
— Вполне, — упираюсь рукой в стеллаж рядом с ее головой, собираясь расставить точки в этом вопросе раз и навсегда. — Я тебя предупреждал, Ржавая. Держись от меня подальше.
— Тогда не создавай ситуаций, из-за которых я оказываюсь рядом, — цедит. — Ты мне неинтересен. Ведь это ты мне не даешь прохода.
— Чего? — кажется, что она бредит. — Ты, блядь, фантазируешь, что ли? Так что-то у тебя фантазии какие-то валовые. Или ты недоговариваешь, а сама по ночам дрочишь на мою фотку?
— Боже, Власов! — девчонка становится просто пунцовой, но при этом не отводит взора. — Боюсь, что вид твоего обнаженного тела навсегда убьет мое либидо.
— Острая на язык, да? — скалюсь. — А папа знает, какая его дочка на самом деле хамка и врушка ?
— Не смей трогать моего отца, — она толкает меня в грудь. — Он вообще здесь ни при чем.
— А ты поосторожнее с ручками, — перехватываю ее запястья и вжимаюсь в ее тело своим, удерживая ее руки в районе живота. — Я ведь и за причинение морального и физического вреда смогу тебя притянуть. То-то папа-ректор будет горд, — усмехаюсь, наблюдая, как расширяются ее зрачки.
— Представляю, — ее голос дрожит. — Ты способен на любую подлость.
— Правда? — отчего-то задевают эти слова. — И что же я такого сделал тебе?
— Ты… — она замолкает.
Я смотрю на ее губы, на то, как розовый кончик языка их облизывает, и ощущаю неуместное шевеление в штанах.
Она прикусывает нижнюю, будто ощутив, что со мной происходит.
— Что? — не отступаю. — Какую подлость я сделал по отношению к тебе? — ненавижу, когда из меня делают козла отпущения. Это ведь совершенно не так. — Тебя разве не учили тому, что за клевету можно тоже хорошенько присесть?
— Но ты ведь пытаешься выжить меня из клиники. Разве это не подлость? — не сдается этот дерзкий апельсин.
— Это самозащита. Я не потерплю, чтобы мои границы нарушались. А ты их постоянно нарушаешь.
— И как же?
— Таскаешься за мной.
— А ты домогаешься!
Сверлим друг друга взглядами, и ни один не уступает.
— Это клевета, — смеюсь.
— Разве? Тогда почему твой… — все же отводит взор, — твой орган прижимается ко мне?! — кажется, ее голос дрожит на слове “орган”.
— И что же ты сделаешь? Папе пожалуешься? — передразниваю. — Скажешь, что я тебя в подсобке зажал?
— Скажу, — она смотрит мне в глаза. — И ты вылетишь отсюда раньше, чем успеешь закончить курс.
— Не вылечу, — усмехаюсь. — Мой отец заплатил за три месяца. И меня не выгонят, даже если я кому-то вмажу.
— Тогда я сделаю так, что ты сам захочешь уйти.
— И как же?
Она молчит, явно не зная, что возразить. И все просто потому, что у нее не осталось чем крыть.
Потом говорит:
— Я расскажу всем пациентам, что ты каждого из них назвал конченым.
— А говорила, что не подслушивала.
— Я могу это и придумать, если ты продолжишь донимать меня.
— Ты нарываешься, — рычу.
— Это самооборона, — парирует. — Отпусти, Власов.
Я не двигаюсь.
Она смотрит мне в глаза прямо и не отводит взгляда.
Сейчас в нем нет страха, только вызов.
И от этого кровь закипает.
— Херово обороняешься, — отступаю, незаметно выудив у нее из кармана смартфон, пряча его у себя в зипке, и отхожу в сторону, позволяя боевой белке вылететь из подсобки.
И, стоя в полумраке, я ощущаю себя удовлетворенным результатом наших переговоров. Потому что стоит представить ее лицо, когда обнаружится пропажа, и в животе становится щекотно, потому что она поймет, чьих это рук дело, а значит, мне нужно раскрутить эту ситуацию в свою пользу. Осталось придумать как.
Глава 16
Василиса
— Придурок! — вылетаю из подсобки и бегу в свой закуток, чтобы спрятаться от этого ненормального.
Разве так можно? Вот так вот затаскивать в подсобку и зажимать?
Ну нет же! Нет!
Меня до сих пор потряхивает от этой стычки. Хотя я знаю, что Игорь Власов не может ничего сделать мне в стенах этого учреждения, все равно меня не покидает ощущение, будто я только что чудом избежала смертельной опасности.
Признаться, даже в тот злополучный день, под лестницей, я не испытывала подобных эмоций. На этот раз мне было по-настоящему жутко.
Власов всегда был говнюком, но дурашливым и вполне безобидным. Но здесь он превратился в озлобленного зверя. Агрессивного и способного покусать любого, кто может угрожать его безопасности.
Вот только проблема в том, что я не представляю для него угрозы. Скорее, наоборот. И совершенно не понимаю, как в дальнейшем будет проходить моя стажировка, если он продолжит угрожать мне.
— Василиса! — вздрагиваю. — Нам придется перенести разбор, — немного расслабляюсь, когда понимаю, что это Марина Вячеславовна.
Медленно оборачиваюсь, встречаясь глазами с терапевтом.
— Если дождешься меня, конечно, — улыбается она.
— Дождаться? — думаю о том, могу ли я задержаться сегодня в клинике, но затем вспоминаю о тех студентах, которых повесил на меня отец. — Сегодня не получится. У меня еще репетиторство.
— Репетиторство? — удивленно вскидывает она брови. — То есть, помимо очного отделения, стажировки здесь, ты еще занимаешься репетиторством?
— Да-а-а, — чувствую себя неловко. Потому что для меня в этом нет ничего сверхъестественного. — Это плохо?
— Нет, — качает головой Марина Вячеславовна. — Просто я удивлена, что ты находишь на все это время.
— Я привыкла, — пожимаю плечами. — Когда много дел, меньше времени на глупости.
— И на отдых? — она смотрит на меня с каким-то странным выражением.
— Отдых — это смена деятельности, — отвечаю, почти цитируя отца.
— Откуда у тебя такие мысли? Кто-то из близких так говорит? — догадывается она.
— Да, — не вижу смысла врать.
— А ты сама что думаешь?
Я задумываюсь, понимая, что до тех пор, пока я финансово зависима от родителей, мои мысли не имеют никакого значения.
— Я думаю, что если я сейчас возьму паузу, то потом будет поздно. Нужно пользоваться возможностями, пока они есть.
— И какая у тебя цель? — она прислоняется к стене, скрещивая руки на груди. — Для чего ты все это делаешь?
Я молчу.
Потому что не знаю, что ответить.
Раньше я думала, будто знаю. Красный диплом, магистратура, работа в престижном месте.
Но сейчас...
Сейчас я чувствую, что все это не мое.
Что я плыву по течению, которое задал отец.
А я всего лишь гребец, который не смеет выбиться из ритма.
— Я еще… не определилась, — здесь не хочется притворяться кем-то. Потому что рядом люди, способные понять меня.
— Это нормально, — она улыбается. — Ты молодая, целеустремленная, у тебя есть время.
— Мне кажется, что его нет, — вздыхаю. — Отец всегда говорит, что нужно успевать все сейчас, потому что потом будет поздно.
— У твоего отца свои представления о жизни, — мягко говорит она. — Но это твоя жизнь, Василиса. Ты имеешь право на ошибки и на паузы.
— Если я сделаю паузу, он решит, что я… неудачница и позорю семью, — с этой установкой я живу всю сознательную жизнь.
— А ты считаешь, что он прав?