Читать «Прямой наводкой. Искра» — Денис Громов онлайн
Страница 4 из 9
— Виноват, исправим.
— Вот и исправьте.
Он уже пошёл дальше, но обернулся.
— Это ваш механик кувалдой лечит?
Тарасюк замялся на полсекунды.
— Мой, товарищ подполковник.
Ситников нашёл меня глазами. Взгляд у него был тяжёлый, но не злой: так мастер смотрит на подмастерье, которого ему навязали и который то ли пригодится, то ли нет.
— Ну-ка, механик.
— Красноармеец Бортник.
— Машина пойдёт, когда надо?
— Пойдёт, товарищ подполковник.
— А почему так уверенно?
Другого ответа я не придумал и выложил правду:
— Потому что я с неё не слезаю.
Ситников хмыкнул коротко, одной половиной лица.
— Ну-ну, — обронил он. — Посмотрим.
И уехал. А я остался стоять и думать, что сейчас, кажется, всё и решилось: меня заметили. В армии это бывает и к лучшему, и к худшему, и заранее никогда не угадаешь.
* * *
Вечером того же дня к Гуревичу в землянку пришёл человек в чистых сапогах.
Зампотех как раз разбирал на ящике бортовую передачу с двадцать первой. Машину всё-таки притащили через двое суток, тремя тягачами и силами половины полка, и копался он в ней не в надежде починить, а чтобы посмотреть.
— Семён Маркович? — окликнули от входа.
— Он самый.
— Гнедич. Особый отдел полка.
Гуревич выпрямился, вытер руки ветошью. Гостю было лет тридцать пять; среднего роста, неприметный до полной невидимости, из тех, кого через час не вспомнишь, как ни старайся. Форма на нём сидела обыкновенно, без шика. Только сапоги.
— Присаживайтесь. Хотя у меня и негде.
— Я постою, я ненадолго, — Гнедич огляделся без всякого любопытства, словно всё здесь уже видел. — Скажите, сколько машин у вас вышло из строя за переход?
— Четыре машины.
— По каким причинам? — уточнил Гнедич.
— По техническим.
Гнедич вежливо, без выражения улыбнулся.
— Что не по политическим, я понимаю. Я спрашиваю конкретно.
— Три главных вала, одна коробка, — ровно ответил Гуревич. — Усталостные разрушения. Могу показать изломы, у меня тут один лежит.
— Покажите, будьте добры.
Гнедич взял обломок, покрутил у коптилки, разглядел кольца с искренним, кажется, интересом и положил обратно.
— Красиво, — признал Гнедич. — И что, это часто бывает у новой техники?
— Бывает, товарищ майор.
— А диверсия тут исключается? — мягко спросил он.
Вот оно. Гуревич выдержал паузу.
— Товарищ майор, будь это диверсия, изломы были бы разные. А они одинаковые, все четыре. Диверсант, знаете ли, не может подпилить вал в четырёх машинах на четырёх разных заводах, а они у нас с разных, я проверял по клеймам.
— По клеймам, — с уважением протянул Гнедич. — Молодец. Вот это правильный подход.
Он направился к выходу и у самой плащ-палатки остановился.
— Семён Маркович, а правда, что у вас в полку появился механик, который знает про машины больше, чем завод?
Гуревич помедлил ровно столько, чтоб не выглядело, будто ответ заготовлен.
— У меня, товарищ майор, в полку двадцать механиков, и каждый второй думает, что знает больше завода. Это называется молодость.
— А двадцать первый?
— Двадцать первого нет. Двадцать первый был Дрозд, и он теперь без машины.
Гнедич засмеялся. Смех у него был приятный, негромкий.
— Хорошо ответили. Всего доброго.
Плащ-палатка за ним опустилась. Гуревич постоял над разобранной передачей, потом надел очки, сел и открыл тетрадь. Долго смотрел на страницу, где чужой рукой были нарисованы два кружка и палка между ними, и аккуратно, по одному, вырвал эти листы. Скомкал и сжёг в коптилке по кусочку, чтоб не чадило.
* * *
Восьмого января нам зачитали приказ.
Полк построили в лесу, на вытоптанной площадке между машинами, и Ситников читал сам, с бумаги, хотя, по-моему, помнил наизусть. Полк придавался стрелковой дивизии. Задача — поддержка атаки на укреплённый узел противника. Выход на исходные в ночь, начало по сигналу.
Числа он не назвал, да и не мог: такие вещи говорят в последний момент, и правильно делают. Но я стоял в строю, смотрел, как слова уходят паром, и знал: двенадцатого.
Осталось четыре дня, последние, когда все двадцать машин нашего полка были живы, а все, кто в них сидел, целы.
Я смотрел Феде в затылок и пересчитывал их поимённо. Потом бросил, потому что понял, что уже делю людей на тех, кого запомню, и тех, кого не успею, и делаю это заранее, как человек, который знает, как оно будет.
А я не знал. Я знал только число, всё остальное нам предстояло выяснить самим.
Глава 4
Пристреливаться нас вывели девятого, в старый карьер километрах в трёх от стоянки. Яма была глубокая, с обрывистыми стенками, и звук из неё не уходил далеко и не туда.
Мишени сколотили из досок и расставили на четырёхстах, шестистах и восьмистах метрах. Таскали их, между прочим, мы сами, и волочь щиты по пояс в снегу на восемьсот метров оказалось работой куда утомительнее всего, что было до этого.
— Восемьсот, — пыхтел Федя, волоча щит. — Это ж почти верста. А зачем нам верста, если мы всё равно вблизи воевать будем?
— А ты откуда знаешь, что вблизи? — поинтересовался я.
— Дак это, — он поставил щит и перевёл дух. — Мы ж пехоту поддерживаем. А пехота, она вон, рядом ходит.
— Вот в том-то и беда, Федя, что рядом.
Он не понял, а я не стал объяснять: я и сам ещё не знал, как сказать то, что третий день вертелось у меня в голове.
Лукич пристреливался молча. Он вообще всё делал молча, и поначалу я думал, что от глухоты, а потом понял: он давно перестал считать нужным сопровождать работу словами. Влез, устроился, поводил маховиками, посмотрел в прицел. Вылез, обошёл машину, поглядел на неё сбоку, с кормы, потрогал ногой грунт под гусеницами и забрался обратно.
— Федь, первый, — велел он.
Федя подал.
Выстрел в закрытой рубке, я вам скажу, совсем не то, что снаружи. Хлопнуло так, что заложило уши, казённик прыгнул назад, гильза вылетела и загремела по настилу, и рубку тут же заволокло сизым, кислым, дерущим горло дымом. Продувки у нас не было никакой, а вентилятору размером с блюдце до этого дыма не было дела.
Я закашлялся.
— Привыкай давай, — бросил Лукич, не отрываясь от прицела.
— К этому разве привыкают? — выдохнул я.
— Не к этому, — пояснил Лукич. — К тому, что выхода нет.
Он попал с первого, в щит на шестьсот, точно в середину, так что доски брызнули. Потом в тот, что на четыреста. Потом в дальний, на восемьсот, со второго, взяв на два деления вправо, и, глядя на его руки, я сообразил, что поправку он не считает. Он её просто знает, как хозяйка чует, насколько наклонить чайник.
— Лукич, а вы сколько лет стреляете?
— Тридцать второй, — откликнулся он, подумав. — С перерывом.
— Большой перерыв?
— Двадцать три года, — он вылез из-за прицела и стал протирать руки ветошью. — Я, милый, в двадцать первом пушку сдал и думал, всё, отстрелялся. Женился, дом поставил. Сына вырастил.
— А сын где?
Лукич сложил ветошь вчетверо и убрал в карман.
— Сын под Ельней. В сентябре.
Я не знал, что на это говорят. В моё время тоже не знали, только у нас хоть какие-то слова придумали, а тут, я чувствовал, никаких слов не полагалось.
— Ты, Кувалда, не молчи так, — спокойно попросил Лукич. — Не надо. Ты спросил, я ответил. Это ж не рана, это кость уже срослась. Кривовато, а срослась.
* * *
После стрельб я взялся за экипаж.
Нахальство, конечно. Девятнадцатилетний механик, четвёртый день как из «академиков» в «кувалды», собирается учить наводчика, которому сорок шесть, и командира машины с училищем за спиной. Но я три дня примеривался и решил: пусть лучше обсмеют, чем потом смотреть на них на санях, как тот, забинтованный.
Начал я с Феди, потому что Федя соглашался на всё.
— Федь, покажи, как ты из машины вылезешь, если что.
— Дак вот же люк.
— Вот и покажи.
Он полез, долго, неуклюже, зацепился телогрейкой за скобу, на последнем движении застрял плечами и минуты полторы выбирался, пыхтя и ругаясь.
— Сорок секунд, — объявил я. — Плюс полторы минуты, пока ты застрявши сидел.
— Ну а чего я сделаю, если я в плечах широкий? — проворчал Федя.
— Телогрейку расстегни.
— Так холодно ж!
Я сел на броню.
— Федя, машина горит, скажем, с кормы. Бензин у нас где?
Он подумал.
— Сзади вроде.
— Сзади. Двести шестьдесят литров. Загорелось, и сколько у тебя времени?
Улыбка с него потихоньку сползала.
— Не знаю я, — пробормотал Федя.
— Немного. И за это немногое тебе надо откинуть люк, вылезти, спрыгнуть, отбежать. И желательно в ту сторону, откуда не стреляют.
— А мне откуда знать, где не стреляют?
— Вот и будем разбираться. Слезай, попробуем ещё раз. Только теперь телогрейку расстегни и левую руку вперёд выкидывай, а не обе сразу.
Пробовали до темноты. К третьему разу Федя вылезал за двадцать две секунды, к десятому за четырнадцать. На одиннадцатом он вылез, спрыгнул, откатился в снег и заорал оттуда:
— Кувалда! Я как рыба!
— Ты как пряник, — отозвался сверху Лукич. — Который сам из печи выскакивает.
Тарасюк смотрел на это издали, и я всё ждал, когда он прекратит балаган. Не дождался. Подошёл он, когда совсем стемнело.
— Меня завтра тоже погоняешь, — объявил он.
— Товарищ младший лейтенант, я не…
— Погоняешь, — повторил он. — Я командир машины, вылезать мне последним. Значит, мне быстрее всех надо.
* * *
Десятого собрали командиров машин разбирать задачу.
В самую большую землянку у штаба набилось человек тридцать: командиры машин, батарейные, начальники служб. Тарасюк взял меня с собой, незаконно, конечно, но на всех навалилось столько, что на механика никто не посмотрел.
На стене висела схема, нарисованная от руки на двух склеенных листах, и у меня, глядя на неё, холодели руки, хотя натоплено было до одури. Передний край. Наши траншеи. Нейтралка, от трёхсот до восьмисот метров. Немецкая линия. Дальше роща, обозначенная кружком с надписью, и ряд квадратиков: посёлок. И через всё это жирные стрелы.
— Задача полка, — Ситников вёл по схеме карандашом. — Поддержать наступление дивизии на участке прорыва. Первая батарея с первым батальоном, вторая со вторым, тяжёлая в резерве командира полка, со мной.
Говорил он спокойно, ясно, без бумажки, и было видно, что всё это он уже сто раз прожил у себя в голове.
— Порядок движения. Самоходки идут в первой линии, вместе с пехотой. Задача — огнём с коротких остановок подавлять огневые точки, мешающие продвижению. Особое внимание дзотам по опушке рощи и пулемётным гнёздам на насыпи.
Марчук поднял руку.
— Товарищ подполковник, разрешите вопрос по дистанции.
— Слушаю, Марчук.
— Мы идём в линию с пехотой или впереди пехоты? — уточнил Марчук.
Ситников посмотрел на него и ответил то, чего я боялся:
— Впереди. На пятьдесят — сто метров, чтоб тянуть пехоту за собой.
По землянке прошло движение. Не гул, просто человек тридцать чуть-чуть шевельнулись, и стало понятно, что думают они все одинаково.
— Товарищ подполковник, у нас броня двадцать пять, — напомнил Марчук.
— Я знаю, какая у нас броня, — отрезал Ситников.
— Немец её из противотанкового ружья возьмёт с трёхсот метров. А у него на километр по три ружья, не считая пушек.
— А ты не стой на месте, — хмыкнул Ситников. — Стоящую он возьмёт, а движущуюся как повезёт.
— На пятидесяти метрах от траншеи повезёт ему, а не нам, — буркнул Марчук.
Ситников положил карандаш.
— Старший лейтенант Марчук, объясните мне, пожалуйста, — он говорил всё так же спокойно, и от этого становилось только хуже. — Как вы собираетесь поддерживать пехоту, если будете от неё в полукилометре?
— Огнём, товарищ подполковник. С места. Мы для этого и с пушкой.
— С места — это артиллерия. А вы броня.
— Мы не броня, — упёрся Марчук. — Мы артиллерия, которую посадили на гусеницы и сверху прикрыли жестью. Это не одно и то же.
В землянке стало очень тихо, и тут меня понесло.
Я понимаю, как это выглядит со стороны. Красноармеец, механик девятнадцати лет от роду, без году неделя в полку, встревает в разговор комполка с комбатом. За такое в лучшем случае гауптвахта. Но я стоял, смотрел на схему и видел, что будет.
— Разрешите, товарищ подполковник.
Все обернулись. Ситников нашёл меня глазами не сразу: я стоял у стены, между двумя командирами машин, самый младший тут по званию и вообще лишний.
— Ты кто такой? — спросил Ситников.
— Механик-водитель двадцать третьей, красноармеец Бортник, — доложил я.
— А тебя кто сюда пустил?
— Я, товарищ подполковник, — голос у Тарасюка слегка сел. — Виноват.
Ситников помолчал.
— Ну, говори, механик. Раз уж встал.
Я набрал воздуха.
— Она не держит, товарищ подполковник. Совсем. Ни лоб, ни борт. Борт у неё пятнадцать, пулемёт бронебойно-зажигательной с полутораста метров его прошьёт.
— Дальше.
— А ещё у неё бензин. Двести шестьдесят литров, в корме, под тонким листом. Дизеля нет. Значит, при пробитии она не просто встанет, она вспыхнет. А в рубке крыша, и вылезать в четыре дырки.
— Дальше давай, — поторопил Ситников.
— Дальше я не знаю, как надо, — свой голос я слышал как чужой. — Но знаю, как не надо. Не надо её ставить туда, где по ней будут бить в упор. Она этого не переживёт. Ни одна.
— А что надо?
Вот тут следовало прикусить язык, но я не остановился.
— Ставить её сзади, товарищ подполковник. Метров за триста, а лучше за четыреста, и оттуда бить. Дзот с четырёхсот метров прямой наводкой берётся так же, как с пятидесяти, только по нам никто не попадёт. Менять место после двух-трёх выстрелов. Идти не впереди пехоты, а следом, перекатами, от укрытия к укрытию. Пехота вперёд, мы подтянулись, встали, отработали, пехота дальше.
— Перекатами, говоришь, — протянул Ситников.
— Так точно.
— А если пехота встанет?
— Тогда мы выходим вперёд. Но на минуту, а не на весь бой.
Ситников обошёл стол и подошёл ко мне вплотную, на полголовы выше и вдвое шире, пахнущий табаком и оружейным маслом.
— Хорошо говоришь. Складно. Прямо как по книжке. А теперь я тебе, механик, расскажу, как оно на самом деле бывает.
Он повернулся ко всем.
— Пехота, товарищи командиры, не пойдёт. Понимаете? Не пойдёт. Там сидит молодое пополнение, шестнадцать суток как из маршевой роты, и оно первый раз в жизни услышит, как бьёт немецкий пулемёт. И оно ляжет. Ляжет через сорок шагов и больше не поднимется, и вы можете ей сзади хоть салют устраивать.
Он снова повернулся ко мне.
— А что её поднимет? Одно: когда она увидит, что впереди неё идёт железо. Что кто-то идёт первым. Вот тогда она встанет и пойдёт следом. А ты, механик, со своей верной мыслью про четыреста метров будешь стоять и смотреть, как она лежит.
Я молчал, потому что он был прав. В этом и была вся мерзость положения: прав был он, прав был я, только про разное, и совместить это было нельзя никак.
— Товарищ подполковник, а если мы пойдём первыми и сгорим на первой сотне метров, она тоже ляжет. Только напугается ещё сильнее, потому что увидит, как горит железо.
Ситников сузил глаза. У меня за спиной кто-то шумно втянул воздух.
— Всё сказал? — спросил Ситников.
— Всё, товарищ подполковник.
— Тогда слушай приказ. Идём в первой линии. Впереди пехоты, на пятьдесят — сто. Не потому, что я не понимаю про твою броню, а потому, что мне задачу поставили, и звучит она так: прорвать. За семнадцать суток. Без прорыва Ленинград не разблокируется, а в Ленинграде, механик, люди едят столярный клей. Ты про это подумал?
— Подумал, товарищ подполковник.
— Ну так думай дальше. И веди машину, — он вернулся к столу. — Свободны все. Тарасюк, останься.
* * *
Тарасюк вышел через двадцать минут, и на нём лица не было.
— Ну что там? — не выдержал я.
— Трое суток ареста, — сообщил Тарасюк. — Условно. Гауптвахты нет, а посадить меня некуда, машина без командира останется.
— Простите, товарищ младший лейтенант, — выговорил я.
— За что?
— Что вас из-за меня.
Тарасюк остановился и как-то странно на меня посмотрел.
— Бортник, ты дурак, что ли? Он меня не за тебя. Он меня за то, что я тебя не остановил.
— Это одно и то же, — возразил я.
— Нет, — Тарасюк пошёл дальше. — Совсем не одно и то же. Он же понял, что ты прав. Раньше нас понял. Ты видел его лицо?
— Видел, как не видеть, — признал я.
— Ну вот.
Мы шли по тропинке между машинами. Наверху шумели сосны, с них сыпалась снежная пыль.
— Он всё сделает по приказу, — продолжил Тарасюк. — И мы всё сделаем по приказу. А ты, Кувалда, вот что. Покажи мне завтра на местности эти свои перекаты. Тихо, без начальства. Я посмотрю.
— Зачем, если приказ?
— Затем, что приказ действует до первого выстрела. А после первого выстрела командую я.
* * *
Перекаты мы отрабатывали на следующее утро за дальней вырубкой, куда начальство не ходило.
Формально это называлось «обкатка машины после ремонта натяжителя», и такая запись даже появилась у Гуревича в тетрадке. Когда я к нему подошёл, он посмотрел на меня поверх очков: «Обкатка так обкатка. Бензина у нас, конечно, нет, но на обкатку найду».
Выехали втроём, Тарасюк, я и Лукич. Федю оставили на хозяйстве, и он страшно обиделся.
Мы встали на краю вырубки.
— Смотрите, товарищ младший лейтенант. Вот пень. Вон бугор. Вон кусты. Это укрытия.
— Ну, допустим.
— Теперь считайте. Мы стоим за бугром, снаружи торчит один ствол. Немец нас не видит. Лукич бьёт.
— Бью, — согласился Лукич.
— Он стреляет раз, два, может, три. Больше нельзя: после третьего нас засекли, и по нам уже работает всё, что у них есть. И вот тут самое главное, товарищ младший лейтенант. Мы не ждём, пока прилетит. Уходим сразу после третьего. Назад, за бугор, потом в кусты, и оттуда опять бьём, уже с другого места.
— А если он нас там ждёт? — вставил Тарасюк.