Читать «Прямой наводкой. Искра» — Денис Громов онлайн
Страница 5 из 9
— Значит, меняем не влево, а вправо. Немец думает, что мы пойдём вперёд, потому что все ходят вперёд. А мы сдадим назад.
Тарасюк потёр подбородок.
— Ты это всё откуда взял?
— Из головы, — честно ответил я. — Я же механик, товарищ младший лейтенант. Я всю жизнь думаю, как машину сохранить.
Попробовали. Вышло скверно: всё получалось, кроме одного, я не успевал. Уйти с позиции задним ходом — это переключиться, провернуть кулисой, выждать, и всё это время машина стоит на месте мишенью.
Попробовали ещё. Я стал готовить передачу заранее, до выстрела, держал её включённой и работал одним сцеплением. Вышло вдвое быстрее.
— Давай ещё, — потребовал Тарасюк.
Мы повторили восемь раз. На девятый я вывел двадцать третью из-за бугра назад, влево, в кусты и встал как влитой: семь секунд от последнего выстрела до полного укрытия.
Лукич вылез и закурил.
— В пятнадцатом году у нас это звалось «кочующее орудие». Ставили пушку, били три раза и перекатывали на руках. Немец накроет, а там пусто.
— И что, помогало?
— Пока лошади были, помогало, — проворчал Лукич.
Тарасюк ходил вдоль машины и считал шаги. Потом остановился.
— Бортник, вот тебе задача. Мы идём в первой линии, приказ. Пехота впереди нас на пятьдесят метров, мы её тянем. Где ты тут перекатываться будешь?
— Нигде, получается, — сдался я.
— Вот и я о том же.
— Но, товарищ младший лейтенант…
— Не «но», — он остановился передо мной. — Ты пойми, я не спорю. Я согласен. Я просто хочу, чтобы ты заранее знал: то, чему мы сейчас полдня учились, в первом бою нам ни на грош не пригодится. Оно пригодится потом. Если потом будет.
Мы постояли молча.
— А тогда зачем учились?
— Затем, что я хочу, чтоб «потом» было, — отрезал Тарасюк.
* * *
Гнедич нашёл меня в тот же день, ближе к вечеру, и так, что я даже не понял, что меня нашли.
Я чинил натяжитель: снял, расчистил, набивал солидолом, а рядом никого не было, экипаж угнали на разгрузку снарядов. Человек подошёл сзади и постоял минуты две, прежде чем заговорить.
— Холодно?
Я обернулся. Невысокий, неприметный, в чистых сапогах.
— Терпимо, товарищ…
— А я вот мёрзну, — он присел рядом на корточки, поглядел на разобранный узел. — Красиво у тебя разложено. Всё по порядку.
— Иначе потеряешь.
— Резонно. Бортник Николай… как по батюшке?
— Степанович.
— Степанович, — он покивал. — Майор Гнедич, особый отдел. Не пугайся, я просто знакомлюсь.
Я не испугался. Я только вдруг очень отчётливо почувствовал, что с этой минуты каждое моё слово где-то записывается.
— Слушаю, товарищ майор.
— Да ничего особенного, — он смотрел не на меня, а на детали, разложенные на брезенте. — Говорят, ты на разборе выступил.
— Было дело.
— И что же тебя, Николай Степанович, заставило вылезти? Ты ведь понимал, что по шапке дадут.
Я вытер солидол с пальцев.
— Понимал, конечно.
— И всё-таки? — поинтересовался Гнедич.
— Товарищ майор, мне на этой машине ехать. И ребятам со мной. Я подумал, пусть лучше я сейчас буду дурак, чем потом мы все сгорим в машине.
Гнедич засмеялся своим приятным негромким смехом.
— Хорошо сказано. Запомню, — он поднялся и отряхнул колени. — Слушай, а откуда ты знаешь, что бронебойно-зажигательная пуля из пулемёта пробивает пятнадцать миллиметров с полутораста метров?
Вот оно. Спросил он это ровно тем же тоном, что и про холод.
— Нам в учебке говорили, — пробормотал я.
— В учебке? — Гнедич приподнял брови. — В учебке механиков-водителей рассказывают про бронепробиваемость немецких пулемётов?
— Инструктор рассказывал. Из госпиталя пришёл, ходячий. Он много чего рассказывал не по программе.
— А фамилия его? — уточнил Гнедич.
— Не помню, товарищ майор. Его все Хромым звали.
Гнедич задумчиво посмотрел на меня сверху вниз. Я сидел на корточках перед натяжителем и ощущал себя очень маленьким и очень заметным.
— Хромым, — повторил он. — Ладно. Бывает.
Он было пошёл, потом обернулся.
— Слушай, Бортник, последнее. Скажи мне, только честно: ты ведь знаешь, когда начнётся?
Сердце у меня стукнуло раз и замерло.
— Нет, товарищ майор.
— Точно нет?
— Точно. Нам не говорят.
— Правильно, что не говорят, — согласился Гнедич. — Но я вот к чему. Ты своим сказал, что четыре дня осталось? Позавчера, возле кухни.
Тут я похолодел по-настоящему, потому что вспомнил. Федя ныл, что надоело ждать, и я ответил: «Потерпи, недолго уже, дня четыре». Просто так ляпнул.
— Сказал, — сознался я. — Товарищ майор, я наугад. Мне показалось, что скоро. Снаряды подвезли, дорогу всю ночь чистили, кухню перевели. Вот я и сболтнул.
Гнедич слушал очень внимательно.
— Снаряды, дорога, кухня. Толково. По этим признакам, между прочим, немецкая разведка и работает.
— Я не…
— Да знаю я, что не, — он махнул рукой. — Я тебе, Николай Степанович, другое хочу сказать, и ты запомни, потому что это добрый совет, а добрых советов я больше одного в день не даю. У тебя хорошая голова. Это редко и это ценно. Но такие головы, которые считают снаряды и делают выводы, очень заметные. Со всех сторон заметные. Ты понял?
— Понял, товарищ майор.
— Ничего ты не понял, — беззлобно возразил Гнедич. — Но потом поймёшь. Счастливо оставаться.
* * *
Вечером мне не спалось, и я вылез наружу.
Мороз ослаб, натянуло облаков, пошёл редкий сухой снежок. В лесу было тихо, а на западе, над передним краем, то и дело вспыхивало и погромыхивало, и по низким тучам ходили отсветы.
У машины сидел Лукич и курил в рукав.
— Не спится?
— Не спится, Лукич, — признался я.
Я сел рядом, и мы помолчали.
— Ты на разборе правильно говорил, — вдруг обронил Лукич.
— Откуда вы знаете, что я говорил?
— Полк, он маленький.
Он затянулся и долго держал дым.
— Я, Кувалда, вот что тебе расскажу. Стоял я в пятнадцатом году с батареей под Сморгонью. И был у нас штабс-капитан, умный до невозможности. Всё знал: и как ставить, и куда бить, и почему сюда нельзя. Начальство его не слушало, а он всё равно говорил.
— И что с ним?
— И ничего. Убили его, — Лукич стряхнул пепел в снег. — А батарея, которую он выстроил, до семнадцатого года стояла и стреляла. Потому что он перед смертью успел всё сделать по-своему, тихо. Наверху ему говорили одно, а он пушки поставил, как считал нужным, и доложил, что поставил, как велено.
— Это обман, Лукич, — заметил я.
— Это, милый, работа. Спорить наверху надо до приказа. А после приказа спорить нельзя, после приказа можно только исполнять.
Он повернул ко мне голову правым, слышащим ухом.
— Но исполнять можно по-разному.
Глава 5
На исходные мы пошли в ночь с одиннадцатого на двенадцатое, и длиннее этой ночи я не помню.
Выступили в одиннадцать вечера. Шли совсем без света, даже синие габариты приказали залепить, и машину впереди выдавало только тёмное пятно да выхлоп, стоявший на морозе плотным облаком. По этому облаку я и вёл: пока пахнет, иду правильно.
Дорогой это назвать было нельзя: колея в снегу, набитая за день сапёрами и пехотой. Её вешили, то есть натыкали по краям еловых веток, чтоб видно было, где кончается твёрдое. Ветки я различал плохо и первые километра три вёл больше на ощупь: начала гусеница вязнуть, значит, сошёл.
Тарасюк стоял, высунувшись наверх, и смотрел вперёд, и я ему завидовал.
- Правее возьми. Ещё чуток. Вот так держи.
- Понял, держу.
- Держи, держи. Там слева яма.
За четыре часа мы прошли одиннадцать километров.
По дороге я впервые увидел фронт перед наступлением. Выглядел он как огромная растревоженная стройка, работающая в темноте. Вдоль колеи везде что-то было: батареи, поставленные так тесно, что орудия стояли чуть не впритык, и возле них копошились люди; штабеля ящиков под лапником; кухни; санитарные палатки с печными трубами; телефонисты с катушками; обозы. И всё молча, без огней, без криков, только шорох, скрип и ровный низкий гул, к которому я уже привык.
На одном перекрёстке нас останавливала регулировщица, девчонка лет восемнадцати, в белом полушубке, с флажками, которых в темноте всё равно не было видно. Она махала руками и хрипло орала что-то, из чего я разобрал только «быстрей, быстрей». Мимо неё впритирку протащили на тракторе длинную пушку, потом прошла рота пехоты, потом снова мы. Сколько она там простояла, час, три, всю ночь?
- Быстрей! Что встал! Быстрей!
- Проезжаю, сестрёнка, - откликнулся Федя из люка. - Ты не сердись, мы тяжёлые.
- Проезжай, тяжёлый! Не задерживай!
* * *
Исходные позиции нам отрыли заранее, капониры в кустарнике на опушке, метрах в семистах от переднего края.
Отрыли плохо, и никто тут не был виноват: под нами лежал торф, а в торфе любая яма тут же наполняется водой. Вода стоит, сверху её прихватывает ледком, а под корочкой остаётся жижа.
Я загнал двадцать третью в наш капонир и почувствовал, как она осела. Не сильно, на ладонь, но просела.
- Приехали, товарищ младший лейтенант, - сообщил я.
- Что такое? - Тарасюк спрыгнул.
- Мы в этой яме стоять не будем. Нас засосёт.
- Приказ: в капонир.
- Поглядите сами, - попросил я.
Он потыкал палкой сбоку от гусеницы, и палка ушла на полруки.
- Твою ж… - он выпрямился. - И что делать?
- Выползти назад, на кочки, и там встать под лапник. С воздуха нас будет лучше видно, зато стоять будем на твёрдом.
Тарасюк оглянулся. Кругом, в таких же капонирах, устраивались остальные, и никто никуда не выползал.
- Будем одни такие, - предупредил он.
- Будем, что поделать.
- Марчук голову оторвёт, - напомнил он.
- Марчук оторвёт голову один раз, - возразил я. - А если мы утром не тронемся, нам её оторвут дважды: сперва за то, что стоим, потом за то, что не поехали.
Думал он секунд десять.
- Сдавай назад, - уступил он.
Мы выползли и встали на кочках за кустами, и всю ночь я слышал, как в соседнем капонире шестнадцатая сначала оседала, потом кряхтела, потом под неё подкладывали жерди. К утру и остальные стояли в воде по ступицу.
* * *
Ждать пришлось до половины десятого.
Вот это, я вам скажу, и есть самое поганое на войне. Бой быстрый, в нём некогда. А ожидание перед боем длинное, и времени в нём хватает на всё сразу.
Мы сидели в машине, потому что снаружи было хуже. Тарасюк время от времени вылезал, ходил к соседям, возвращался и молчал. Лукич проверил прицел четыре раза. Федя перебрал укладку: разложил снаряды так, чтобы бронебойные были под правой рукой, а осколочные под левой, потом передумал и переложил наоборот, потом снова.
- Федь, ты уже третий раз, - заметил я.
- А чего такого?
- Ничего. Перекладывай.
Он переложил в четвёртый и успокоился.
Светало медленно и неохотно. Небо висело низкое, серое, сыпал мелкий снежок, значит, авиации сегодня не будет, ни нашей, ни немецкой. А что из этого выйдет, кто его знает: без своих самолётов плохо, без чужих хорошо.
- Кувалда, слышь, - шёпотом позвал Федя.
- Чего тебе?
- А мне сейчас в туалет надо.
- Так иди.
- Дак я уже третий раз хожу.
- Значит, четвёртый пойдёшь.
Он вылез, вернулся, посидел.
- Кувалда, а страшно - это нормально?
Я повернулся. Он сидел у своей укладки, здоровенный, плечистый, и смотрел на меня по-детски.
- Нормально, это у всех.
- А тебе страшно?
Я подумал, соврать или нет, и решил, что сегодня не стоит.
- Страшно, Федя.
- И Лукичу?
- А ты спроси.
Федя спрашивать не стал, но Лукич всё слышал, он вообще разбирал больше, чем показывал.
- Мне, Федя, страшно с пятнадцатого года, - проговорил он, не оборачиваясь. - Я привык.
- А к этому привыкают?
- Нет, - Лукич протёр окуляр рукавом. - Но перестаёшь ждать, что перестанет.
* * *
В девять принесли водку.
Старшина пришёл с двумя бойцами, у одного бидон, у другого мерка, жестяная кружка с процарапанной чертой. Наливали каждому, кому хотелось и кому нет.
- Пряников.
Федя выпил, крякнул и занюхал рукавом.
- Пахомов.
Лукич выпил ровно, не поморщившись, как воду.
- Бортник, твой черёд.
Я посмотрел на кружку. У меня был с этой штукой свой счёт, там, в той жизни, нехороший, и года четыре я к ней не прикасался вообще. И вот стоял я в январе сорок третьего с кружкой в руке и прикидывал, умно это сейчас будет или глупо.
- Не будешь? - окликнул старшина. - Так я другому отдам, у меня очередь.
- Давай, буду, - буркнул я.
И не стал. Хотел было вылить под гусеницу, так чтобы старшина не заметил, но не стал.
Время не то.
В итоге вернул кружку обратно и старшина мне слова не сказал и пошел дальше.
Заметил это Федя.
- Ты чего? - шепнул он.
- Мне за рычаги, Федь.
- Так все ж пьют.
- Я не все.
Он подумал.
- Слышь. А я тогда за тебя буду пить, а? Чтоб добро не пропадало.
- Ты уже своё выпил.
- Так то ж своё, - сожаление у него было самое искреннее. - Ладно. После боя поговорим.
* * *
За полчаса до начала по цепи прошли политруки.
Наш, из стрелкового батальона, которого мы раньше не видели, залез на бугорок, снял шапку, хотя мороз стоял градусов пятнадцать, и заговорил.
Я плохо расслышал. Про Ленинград. Про сто двадцать пять граммов. Про то, что от нас до своих двенадцать километров, а они их шестнадцать месяцев не могут пройти.
Говорил он недолго, минуты три, и, в общем, теми самыми словами, над которыми у нас потом будут посмеиваться. Но люди слушали молча, никто не ухмылялся, и у меня в какой-то момент перехватило горло. Здесь, в этом снегу, они перестали быть просто речью: в двенадцати километрах отсюда действительно были люди, которые не ели.
- Ну вот и всё объяснение, - проворчал рядом Лукич. - Дальше уж сами.
* * *
В девять тридцать началась артподготовка, и я понял, что до этого дня не знал, что такое громко.
Сначала ударило одно орудие, далеко слева, тяжело и отдельно. Секунда тишины. А потом ударило всё.
Будто над всей землёй сорвали крышку. Звук перестал быть звуком и стал средой, в которой мы оказались: давил на грудь, на уши, на глаза изнутри, тряс машину, сыпал с кустов снег. Я открыл рот, потому что тело само вспомнило: иначе разорвёт перепонки.
Полтора часа. Час сорок пять минут подряд.
Мы сидели в двадцать третьей и молчали, потому что говорить было бесполезно. Федя сначала пробовал орать мне что-то весёлое, потом бросил. Лукич сидел неподвижно, чуть склонив голову набок, с таким лицом, будто слушает музыку, сложную и не очень приятную, но такую, в которой он понимает больше нашего.
Я смотрел в свою щель. Там, впереди, за семьсот метров, вставала стена, чёрно-серая, сплошная, от земли до низких туч, и внутри неё всё время что-то вспыхивало. На разрывы это похоже не было, скорее на то, как если бы гигантской лопатой перекапывали поле, быстро, зло и долго. Из стены вылетали куски, брёвна. Один раз оттуда, кувыркаясь, вылетело что-то длинное и тонкое и воткнулось в снег метрах в двухстах перед нами. Рельс.
Там сейчас были люди. Я подумал про это и постарался больше не думать.
В половине одиннадцатого огонь поредел и переполз в глубину. В одиннадцать загрохотало снова, но по-другому: ударили «катюши». Я узнал их сразу, не по залпу, а по огненным хвостам, которые десятками прошли над головой, шурша и завывая.
А потом стало тихо. Не совсем, конечно: где-то били, где-то стучало. Но после того, что было, это казалось ватой в ушах. Я услышал собственное дыхание, короткое и частое, как у собаки.
- Одиннадцать пятнадцать, - объявил Тарасюк, глядя на свои здоровенные часы. Голос у него был странный, глухой. - Заводи.
* * *
Обер-лейтенант Дитрих Керн выбрался из блиндажа первым и минуты полторы просто стоял, не понимая, куда попал.
Местность изменилась. Он знал этот участок наизусть: восемь недель здесь, каждый бугор, каждая берёза на опушке, кривая сосна у второй траншеи, по которой он проверял наводку. Сосны не было. Берёз не было. Второй траншеи, кажется, тоже, хотя это ещё следовало проверить.
Уши не работали. Он слышал только ровный высокий звон, и внутри этого звона иногда что-то шевелилось, видимо, звуки.
- Господин обер-лейтенант!
Кто-то тряс его за плечо. Керн обернулся и увидел Хагена, своего наводчика, с лицом, сплошь залепленным чёрной грязью, кроме глаз.
- Что с машинами? - спросил Керн и не услышал собственного голоса.
Хаген показал большой палец, потом два пальца, потом развёл руками.
Две из трёх. Третью Керн увидел сам, пройдя двадцать шагов: прямое попадание в капонир, и от неё остались борт и часть ходовой, аккуратно поставленные метрах в шести друг от друга. Экипаж он считать не стал: там нечего было пересчитывать.
Две из трёх, по правде говоря, были чудом. Пять дней назад Керн самовольно оттащил свои штурмовые орудия на семьсот метров в тыл и устно доложил в полк, что перемещает их «для удобства маневра». В полку поморщились, но промолчали.
Наитие тут было ни при чём. Четвёртого и пятого января русская артиллерия дважды пристреливалась по площадям, коротко, по нескольку выстрелов, с большими паузами. Пехотные командиры решили: беспокоящий огонь. Керн посчитал разрывы, посмотрел, как они легли, и понял, что это привязка. Кто-то на той стороне аккуратно сажал реперы.
Через неделю сюда пришло всё.
- Связь! - крикнул Керн. Он уже начинал слышать себя, будто через подушку. - Связь с полком!
Связи не было. Кабель перепахало по всей длине, и восстанавливать его было некому и не по чему.