Перейти к содержанию

Прямой наводкой. Искра — книга №1 серии «Искра»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Искра · книга №1
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
19.11.2026

Аннотация

Он погиб в горящем танке — и очнулся за рычагами самоходки, зимой сорок третьего, в чужом теле девятнадцатилетнего мехвода. СУ-76. Броня в палец, бензин за спиной, два мотора, которые рвут друг друга на части. Машина, на которой по уставу положено идти впереди пехоты — и гореть. Он знает, почему она ломается. Знает, как её водить по болоту, где тонут все. Знает, что у самоходки нет башни, и потому воевать ей надо не бронёй, а местом. Осталось убедить в этом тех, кто выше званием. И того, кто уже обвёл его машину на своей карте и подписал одно слово: der Schmied.

Читать «Прямой наводкой. Искра» — Денис Громов онлайн

Страница 6 из 9

Он поднялся на бруствер и посмотрел на восток, в серую мглу, где всё ещё висела пыль пополам со снегом. Там что-то двигалось. Различить нельзя было ничего, кроме общего шевеления по всему фронту, но Керн восемь недель видел эту серость каждое утро и знал, как она выглядит пустой. Сейчас пустой она не была.

- Хаген, заводи обе. Ставим у насыпи, за домиком путевого обходчика.

- Там открыто, господин обер-лейтенант, - возразил Хаген.

- Там твёрдо, - отрезал Керн. - Всё остальное здесь сейчас не твёрдое.

Он ещё раз взглянул на восток, и в голове мелькнула короткая мысль, которую он потом вспоминал почти два года: если у них найдётся хоть одна машина, способная пройти по этому болоту, будет плохо.

* * *

Я завёл. Левый взял сразу, правый, как всегда, закапризничал, и пятнадцать секунд, пока я его уговаривал и он схватывался, были, наверное, самыми длинными в моей новой жизни.

Взял.

Я прогрел десять секунд, вывел на те самые обороты, на которых не воет, и сам себе скомандовал: ну, поехали.

- С богом, - пробормотал Лукич.

- Отставить бога, - машинально бросил Тарасюк и тут же сдал назад: - А впрочем, чёрт с ним. Пускай.

Мы тронулись.

Впереди нас из кустов полезла пехота, не бегом, а тяжело, вразвалку, потому что снег был по пояс. Их было много. Цепь тянулась вправо и влево, сколько видел глаз, и над ней висел пар от дыхания.

Слева долго, буксуя и зарываясь, вылезала из капонира девятнадцатая и наконец выползла, вся в чёрной торфяной каше. Справа выбиралась восемнадцатая.

Мы пошли, и тут выяснилось главное про этот день: торфяник не держал. Ничего. Наша же артиллерия перепахала его, вздыбила, вывернула наизнанку, и там, где полтора часа назад лежал ровный заснеженный луг, теперь была воронка на воронке, а между ними бугры вывороченного мокрого торфа, который не успевал замёрзнуть. Каша.

Я почувствовал это метров через тридцать. Машина пошла тяжело, гусеницы стали загребать, корму повело, и я тут же прибавил: единственное, чего в таком грунте делать нельзя, это останавливаться.

- Не тормози! - крикнул я вверх. - Ни в коем случае не тормози!

- Я и не торможу, - огрызнулся Тарасюк. - Ты ведёшь.

- Это я не вам!

Кричал я им всем. Всему полку. Всем семнадцати механикам, которые сейчас, я знал, впервые в жизни чувствовали, как уходит из-под гусениц опора, и делали ровно то, что сделал бы любой нормальный человек: сбрасывали газ. А этого было нельзя.

Девятнадцатая села в двухстах метрах от исходных. Я видел, как это было. Она пошла через воронку, не в обход, а напрямик, на дне завязла, механик дал полный назад, гусеница провернулась, выкопала под собой яму, и машина села на днище. Дальше она только качалась.

- Сел, зараза, - выдохнул Тарасюк.

- Обходим его.

- Тросом бы…

- Товарищ младший лейтенант! - я рванул рычаг, обводя двадцать третью по бугру левее. - Если мы сейчас встанем его тащить, сядем оба! Здесь останавливаться нельзя!

Он не ответил.

А я вёл и читал землю, как никогда в жизни: по цвету снега, по теням в воронках, по бугоркам, по кустикам. Где растёт чахлый куст, там корни, там держит. Где снег ровный и синеватый, там натекло и замёрзло, тонкая корка, а под ней жижа. Где выворочен свежий чёрный торф, туда не соваться вообще.

Я вёл двадцать третью зигзагом, путь выходил вдвое длиннее прямого, и мы отстали от цепи.

- Мы отстаём! - закричал Тарасюк.

- Сам знаю!

- Приказ: впереди пехоты!

- Товарищ младший лейтенант, я вам её сейчас утоплю, и будет вам впереди пехоты!

Он высунулся, и по его молчанию я понял, что он увидел. Справа от нас, метрах в полутораста, стояла восемнадцатая, задрав нос и накренившись, и вокруг неё уже бегали люди с жердями. Впереди, левее, сидела двадцать шестая. И ещё одна, номера я не разглядел, стояла далеко слева боком, и из-под неё валил чёрный дым, не от попадания: перегрелась и, похоже, загорелась сама.

Полк не шёл в атаку. Полк тонул.

* * *

Двенадцатая шла правее нас, и шла плохо.

Я заметил её случайно, скосив глаз. Она пёрла напрямую, как по уставу, точно по азимуту, а перед ней метрах в сорока лежала свежая, ещё дымящаяся воронка от чего-то очень большого. Обойти её можно было слева, по гребешку, но Марчук обходить не собирался.

- Товарищ младший лейтенант! Двенадцатая сейчас сядет!

Тарасюк высунулся.

- Марчук! - рявкнул он в пустоту: связи с двенадцатой у нас не было никакой, а орать через сто метров при работающих моторах бессмысленно. - Марчу-ук!

Он схватил что-то, я не видел что, и замахал. Потом я понял: он сорвал с головы шапку и махал ею, показывая влево. Вот так, в январе сорок третьего, на поле боя, командир машины управлял соседом с помощью шапки.

И его, как ни странно, поняли. Двенадцатая довернула, пусть и не туда, куда махал Тарасюк, но воронку прошла краем, зацепив её только правой гусеницей, вильнула, выровнялась и пошла дальше.

- Понял! - заорал Тарасюк неизвестно кому. - Понял, рыжий!

А ещё через минуту я увидел, что двенадцатая перестала идти прямо и пошла зигзагом. Она шла за нами, не след в след, но по тем же местам, по бугоркам, по кустарнику, повторяя наш путь с отставанием секунд в двадцать. И я понял, что тот самый громкий рыжий Марчук, который на разборе спорил с комполка про броню, сейчас просто смотрит, куда идёт двадцать третья, и ведёт свою туда же.

- Лукич, за нами двенадцатая пристроилась.

- И правильно, - отозвался старик. - Умный за дураком не пойдёт.

- А за кем пойдёт?

- За тем, кто первым землю щупает.

Через триста метров за двенадцатой пристроилась четырнадцатая, а за ней, кажется, двадцатая, я не разглядел. Три машины из семнадцати шли по торфянику гуськом, зигзагом, вдвое дольше, чем надо, и все три дошли. А четырнадцать сели.

* * *

Пехоту мы всё-таки догнали.

Я вывел двадцать третью на гряду, узкую полосу, где под снегом угадывался старый торфяной вал, накиданный когда-то при добыче, и по ней мы прошли метров четыреста единственным местом, которое держало. И оказались среди своих.

Они шли впереди и рядом. Я видел спины в грязно-белых маскхалатах: люди проваливались, падали, вставали. Один упал и не встал, и цепь обошла его, не останавливаясь.

До немецкого переднего края оставалось метров триста. И оттуда, из перепаханной, дымящейся, развороченной земли, где после полутора часов огня, казалось, не могло уцелеть ничего живого, справа, из-за бугра, ударил пулемёт. Один. Длинной очередью, и цепь перед нами легла вся разом, будто по ней провели ладонью.

- Есть цель, - совершенно спокойно произнёс Лукич.

- Стоп! - скомандовал Тарасюк. - Короткая!

Я встал не резко, а так, как учился всю дорогу: подкатил и придержал, чтобы машину не качнуло.

Лукич довернул один маховик, второй.

- Осколочным, Федя.

- Есть осколочным, - откликнулся Федя, и лязгнул затвор.

И я как-то очень ясно и отдельно от всего подумал, что вот прямо сейчас, в эту секунду, моя новая жизнь по-настоящему и начинается.

Глава 6

Лукич выстрелил, и я чуть не оглох.

Рубку заволокло, гильза загремела, Федя уже совал следующий. Я вжался в свою щель и смотрел, как там, на бугре, вспухло серо-чёрное облако, метрах в двадцати правее того места, откуда бил пулемёт.

- Недолёт, влево, - пробормотал Лукич сам себе. - Ещё.

Второй разрыв встал точно на бугре, и пулемёт замолчал.

Я ждал, что пехота сразу поднимется, а она не поднялась. Лежала, вжавшись в снег, долго, секунд двадцать, и я успел подумать, что сейчас случится ровно то, о чём говорил Ситников: они больше не встанут.

Потом там кто-то заорал. Слов я не слышал, только длинный злой вой, и цепь пошла.

- Вперёд, - скомандовал Тарасюк. - Малым.

Я тронул.

* * *

Дальше был час, из которого я помню всё и ничего. Всё, потому что каждая отдельная секунда врезалась намертво, я их до сих пор могу перебрать по одной. Ничего, потому что в каком порядке они шли, не восстановлю уже никогда.

Помню, как первый раз по нам попали. Это было даже не страшно, а удивительно. По лобовому листу коротко, звонко цокнуло, будто снаружи стукнули молотком, и всё. Я даже не сразу понял, что это.

- Ружьё, - спокойно определил Лукич. - Не взяло.

Вторая пуля прошла через борт. Я узнал об этом по звуку, сухому треску, будто разорвали брезент, и по тому, что в рубке вдруг посветлело. Дырка получилась маленькая, аккуратная, с рваными краями наружу. Пуля ушла куда-то внутрь, стукнула во что-то и упала.

Федя посмотрел на дырку, потом на меня.

- Ух ты, гляди-ка.

- Не лезь, - буркнул я.

- Да я гляну только.

- Федя, не лезь. Она горячая.

Он всё равно полез и, конечно, обжёгся.

Помню, как брали первый дзот. Его показала пехота: какой-то сержант подбежал сбоку, стукнул прикладом по броне и, когда Тарасюк высунулся, стал тыкать рукой и орать. Тарасюк покивал и спрятался обратно.

- Двести. Левее той кучи.

- Вижу кучу, - отозвался Лукич.

- Бронебойным или осколочным? - уточнил Федя.

- Бронебойным. У него накат в три ряда, осколочный только снег причешет.

Бронебойный ушёл в амбразуру. Я успел это увидеть в свою щель: чёрная прорезь под бревенчатым козырьком, вспышка изнутри, а потом из неё, как из трубы, вылетело облако дыма и какие-то обрывки.

- Есть, накрыл, - доложил Лукич.

- Вперёд, - велел Тарасюк. - Десять метров и стой.

Помню, как загорелась двадцатая.

Она шла левее нас, метрах в ста двадцати, по открытому, потому что слева гряда кончалась и выбора там не было. Сначала я увидел на её борту маленькую вспышку, будто искру, и подумал, что рикошет. А через секунду из-за неё поднялось пламя, сразу, без дыма, высокое, рыжее, и машина прошла ещё метров пять и встала.

Люк механика откинулся. Руки вели двадцать третью сами, и я смотрел не отрываясь.

Из люка вылез человек. Вылез скоро, за те самые четырнадцать секунд, которым я учил Федю, а может, и быстрее, скатился с брони в снег и пополз, а по нему уже било.

Больше никто не вылез. Ни из командирского, ни из боковых.

Двадцатая горела на открытом месте ещё минут пять, а потом рванул боекомплект, и рубку разложило, как коробку.

- Не смотри, - бросил Лукич, не оборачиваясь.

- Я и не смотрю, - огрызнулся я.

- Смотришь, - возразил Лукич. - Ты рычаги держишь неровно.

Я выровнял. И тогда, кажется, до меня окончательно дошло, в какой именно фильм я попал.

* * *

К полудню наступление встало. Не по приказу, а само, как встаёт вода перед плотиной. Пехота залегла перед второй траншеей, метрах в шестистах от опушки рощи, и вкапывалась в снег, потому что впереди был открытый склон, а по нему работали пулемёты и миномёты.

Нас к этому времени оставалось четверо, тех, кто дошёл: двенадцатая Марчука, четырнадцатая, наша двадцать третья и ещё восьмая, приползшая откуда-то справа, из чужой полосы. Остальные сидели в торфянике позади, и над двумя из них поднимался дым.

Мы стояли за длинным пологим бугром, выставив стволы, и били по опушке: по вспышкам, по подозрительным бугоркам, по всему, что шевелилось.

Федя таскал снаряды и уже не улыбался. Он работал, как машина: взял, дослал, отскочил, взял. Лицо у него было серое.

- Двадцать два, - вдруг объявил он.

- Чего двадцать два?

- Снаряда осталось, - пояснил Федя. - Двадцать два.

Я подсчитал в уме и похолодел. Возили мы шестьдесят. За неполные три часа выпустили тридцать восемь.

- Товарищ младший лейтенант…

- Слышал я, - оборвал Тарасюк.

И в эту минуту с правого фланга, оттуда, где шла насыпь, ударили.

* * *

Удар был не такой, как всё до этого. До этого всё сыпалось горохом: миномёты кладут кучно, но неточно, пулемёты стучат, ружья цокают. А тут прозвучал один выстрел, издалека, со стороны насыпи, и я его даже не услышал, я увидел, что случилось с четырнадцатой.

Ей снесло рубку. То есть не совсем так, конечно: пробило борт, внутри что-то сдетонировало, и верхний лист приподняло и сдвинуло. Машина осталась стоять, ровно, и из неё повалил густой белый дым. Никто оттуда так и не вылез.

- Насыпь! - заорал Тарасюк. - С насыпи бьют!

Второй выстрел пришёл через сорок секунд. Я услышал, как взвизгнуло, и справа, метрах в тридцати, вырос куст мёрзлой земли. Но мимо он ушёл не потому, что стреляли плохо. Снаряд миновал восьмую, которая как раз тронулась, и лёг ровно туда, где она стояла бы, останься на месте. Упреждение. Он брал упреждение, этот гад.

- Лукич, видишь?

- Не вижу, - старик вцепился в прицел. - Далеко. Полторы тысячи, не меньше.

- Полторы? - Тарасюк выругался. - Что у них там бьёт на полторы?

Я знал что. Знал так же точно, как про вал и резонанс, и знание это было совершенно бесполезным, потому что укрыться от него было нельзя. Немецкое штурмовое орудие, длинная семьдесят пятая. С полутора тысяч метров она пробьёт нас в лоб, как консервную банку, а мы её с такой дистанции не возьмём никак, даже если попадём: лоб у неё восемьдесят, и бронебойный нашей трёхдюймовки туда не дотянется.

Третий выстрел убил восьмую.

* * *

- Назад! - крикнул Тарасюк. - За бугор, живо!

Я сдал назад, быстро, уже привычно, с заранее включённой передачей, мы ушли за гребень, и по нам перестали попадать.

- Марчук! - Тарасюк высунулся. - Уходи за бугор!

Двенадцатая уже уходила. Мы встали в сорока метрах друг от друга, две последние машины полка на этом участке, и оба командира вылезли наружу: орать через броню было бесполезно.

- Видал - Марчук был весь чёрный, рыжие брови посерели от гари. - Три машины за две минуты!

- Видал, как не видать! - откликнулся Тарасюк.

- Откуда бьёт?

- От насыпи! От домика!

- Я туда не достану!

- И я не достану!

И тут я вылез. Я знаю, что механик без команды из машины не вылезает и что за это бывает. Но у меня в голове всё уже сложилось, и держать это в себе было физически невозможно.

- Товарищ старший лейтенант! Товарищ младший лейтенант!

Они обернулись.

- Он нас в лоб берёт, с полутора тысяч. Мы его в лоб не возьмём.

- Спасибо, механик, - съязвил Марчук. - Я заметил.

- А в борт возьмём.

Оба замолчали.

- Как ты ему в борт зайдёшь? - спросил Марчук. - Он у насыпи, слева от него роща, справа открытое. Пока полезешь, он тебя на подходе сожжёт.

- Не сожжёт, - я показал рукой. - Вон там овраг. Он идёт от нас к насыпи наискось, я его видел, когда мы вниз шли. Если пройти по нему, выйдешь метрах в четырёхстах правее домика, и немец окажется ко мне боком.

- А овраг проходим?

- Не знаю, товарищ старший лейтенант, - признался я.

- Отлично, - фыркнул Марчук. - Просто отлично.

- Либо мы туда полезем, либо он нас отсюда будет спокойно выбивать по одной, - не отступал я. - Он же не уйдёт. Он на твёрдом стоит, ему хорошо.

Командиры переглянулись.

- Приказ был - в первой линии, с пехотой, - медленно протянул Марчук.

- Приказ был - поддержать наступление, - возразил Тарасюк. - А наступление стоит, потому что по нему с фланга работают.

Марчук потёр лицо ладонью и окончательно размазал сажу.

- Ладно. Идёшь ты, Тарасюк. Я остаюсь тут и буду по опушке долбить, чтоб он думал, что нас двое.

- А если не думает? - хмыкнул Тарасюк.

- Тогда отвлеку его тем, что буду гореть. Всё, по машинам.

* * *

Овраг оказался проходим, хотя и отвратительно: узкий, кривой, с промоинами, с кустарником, а на дне та самая торфяная каша, в которой мы утром хоронили полк. Но по дну шла старая тропа, натоптанная кем-то ещё до войны, а под тропой лежала гать, полусгнившие жерди, брошенные лет двадцать назад. Я нашёл её через двести метров и дальше вёл по ней.

Мы шли двадцать минут глубокой ямой, почти не видя неба, слыша только, как наверху всё гремит, и не имея никакой возможности узнать, что там происходит.

- Триста, - считал Тарасюк, глядя на часы и что-то прикидывая. - Четыреста. Пятьсот.

На девятистах овраг стал мельчать.

- Стоп. Я гляну.

Он выбрался и пополз наверх. Вернулся минуты через три, скатился в машину, и голос у него был странный, слегка удивлённый:

- Кувалда, он там.

- Далеко до него? - выдохнул я.

- Метров четыреста. Стоит за домиком, кормой к нам, морда влево. И второй стоит, дальше, у насыпи.

- Их двое? - переспросил я.

- Двое, - подтвердил Тарасюк. - Лукич, слышишь?

- Слышу, слышу.

- Который ближе, тот наш. Бьём в борт.

Я вывел двадцать третью из оврага на пологую сторону. Это были самые длинные двадцать секунд в моей жизни: пока машина вылезала носом вверх, она была абсолютно беспомощна, мы не видели ничего и не могли стрелять, а по нам - пожалуйста.

Потом нос опустился, и я увидел его.

Серый, приземистый, длинный, без башни, брат нашей самоходки, только злее, толще и с нормальной пушкой. Он стоял к нам кормой, чуть наискось, в укрытии, которое прикрывало его только с той стороны, откуда его ждали. Четыреста метров. Борт.

- Вижу борт, - проговорил Лукич.

- Бей!

Сразу он бить не стал. Довернул, посмотрел, довернул ещё, и я готов был заорать, чтобы стрелял немедленно, но он выждал ещё мгновение, и в эту секунду немец чуть подал вперёд. Лукич выстрелил в движущегося и попал.

Снаряд вошёл в борт за рубкой, туда, где у них моторное. Немца дёрнуло, качнуло, и из-под него сразу вырвался огонь, сильный, белый.

- Есть.

- Второй! - заорал Тарасюк. - Второй, у насыпи!

- Не успеем, - отрезал Лукич.

И не успели. Второй уходил задом, грамотно, прикрываясь домиком, и Лукич ударил по нему дважды и оба раза промахнулся: далеко, за семьсот, и цель двигалась.

- Уйдёт ведь, - пробормотал Лукич.

- Уйдёт, - согласился Тарасюк. - Кувалда, назад в овраг. Живо.

Я уже сдавал.

* * *

В овраге, на обратном пути, мы подобрали человека.

Он лежал на дне, у самой воды, и я его чуть не переехал: в последний момент заметил тёмное пятно на снегу и встал так резко, что Федю бросило на укладку.

- Ты чего

- Там кто-то лежит.

Тарасюк вылез первым, я за ним.

Человек лежал ничком, подтянув под себя руки. Телогрейка на спине у него была не просто чёрная от грязи, а выгоревшая до ваты, и вата торчала комьями. Шапки не было, волосы с одного бока тоже сгорели.

Тарасюк присел рядом.

- Живой. Дышит.

Мы перевернули его, и я узнал механика с двадцатой, того самого, единственного, кто вылез из горящей машины и пополз, пока мы смотрели и ничего не могли сделать. Прополз он, оказывается, километра полтора.

Лицо у него было почти цело, обожгло только правую щёку и ухо, а вот руки… Видно, он выставлял их, выбираясь через огонь, и они обгорели сильно, обе, до запястий и выше.

Он открыл глаза.

- Не трогайте, - попросил он очень вежливо и очень спокойно. - Пожалуйста, не трогайте.

- Браток, мы тебя вывезем.

- Не трогайте руки, - повторил он. - Я сам пойду.

Он попробовал встать и, конечно, не смог.

Подняли мы его вчетвером, Федя под плечи, я за ноги, и всё это время он не кричал, а только часто, мелко дышал сквозь зубы, и от этого дыхания мне было хуже, чем от крика.

Занесли в рубку. Положить было некуда. Федя сдёрнул с себя телогрейку, бросил на пол, и мы уложили его на неё.

Тарасюк наклонился к нему.

- Как звать-то?